«Пилат сказал Ему: что есть истина? И, сказав это, опять вышел к Иудеям» (Ин. 18,38).
Христос проповедовал истину, и потому вопрос Пилата – «что есть истина?» – не случаен. Здесь встречаются две культуры, достаточно самобытные и цельные: римская и иудейская, семитская. Если вспомнить Аласдера Макинтайра и Томаса Куна, их невозможно просто сравнить между собой. В этом смысле Христос молчит как очень грамотный эпистемолог.
Нельзя без остатка сравнить истину чукчей, инков, ацтеков и западноевропейскую истину. Самостоятельные религиозно-философские культуры не могут до конца беседовать на эту тему, потому что любое суждение – не только истинное, но и ложное, новое или старое – обеспечивается экосистемой, внутри которой оно возникает. У всякого суждения есть собственная среда обитания.
Что мы хотели бы прочесть
Прежде чем говорить об истине, полезно задать один вопрос. Когда вы смотрите на священный текст и хотите, чтобы он означал то, чего в нём нет, подумайте: что именно вы хотели бы, чтобы этот текст говорил?
Представьте, что вы читаете главу, и по вашему желанию в ней меняются строки. Христос говорит: «Когда идёте в церковь, захватите мороженое, угостите людей; пусть священники летом раздают мороженое, а зимой – тёплые пирожки. И будет это в память Мою». Представьте, что именно это сказано в тексте и что именно это уже истолковано многими святыми отцами и академиками. Живите и действуйте так, словно так оно и есть.
Этот опыт показывает, насколько в религиозном контексте фетишизирована истина. Чтобы произнести слово «истина», нам нужно принести текст, в освидетельствование привести святого отца, добавить богословские книги. Мы не слишком доверяем себе; возможно, это и правильно. Мы говорим человеку: «Если ты произносишь истину, покажи, что её уже произносили из соседней палаты». Так как если она была произнесена прежде, она кажется нам не такой дикой, как мысль, впервые прозвучавшая сейчас.
В этот момент мы заботимся не об истине, а о безопасности. Это социализация. Если тезис А повторяют сто человек, а тезис Б – десять, тезис А безопаснее, потому что его произносят сто человек. Когда мы говорим: «То, что говорю я, говорили Василий Великий, Иоанн Златоуст, Афанасий Великий, Антоний и Феодосий Киево-Печерские», – мы прежде всего говорим: моя точка зрения безопасна.
Человек, ищущий безопасности, находит безопасность, но не истину.
Очень часто сама форма подачи истины сбивает с пути. Православному предлагают искать не истину, а соответствие святым отцам. Если точка зрения соответствует святым отцам, она когерентна православию; но «когерентна православию» не означает «истинна». Так поступают и всякие тоталитарные системы: истинно то, что говорили наши великие вожди, потому что об этом говорили наши великие вожди. А что именно было сказано – уже неважно.
Так мы вновь приходим к закрытости системы как условию безопасности. Мы верим в православие или в истину? Ищем истину или ищем безопасность? Нередко человек начинает с одного, а незаметно для себя заканчивает другим.
Разумеется, человеку есть в чём не доверять себе: мы часто глупы и ошибаемся. Но важно не подменять один вопрос другим. Осторожность ищет, где мысль уже позволительна и признана, но поиск истины может привести туда, где мысль пока ничем не застрахована.
Истина, удовольствие и тревога
Иногда под истиной понимают истину, добро и красоту – известные трансценденталии. Но истина, добро и красота (в теоэстетическом понимании) оказываются приятными вещами. Начав искать истину, мы заканчиваем поиском удовольствия и восклицаем: «Вот, я познал истину!» Но кто сказал, что истина обязана быть симпатичной и приятной? Может быть, она вообще никакая, как проточная вода: безвкусная. Может быть, она не должна ни удивлять, ни огорчать, ни радовать.
Если мы отправились на поиски истины по рельсам эмоций, то найдём эмоции, а не истину. Ещё не начав поиск, мы уже предали саму идею, потому что системы, которые кажутся верификаторами истины, ведут нас к чему-то другому.
В ряде мировоззрений истина мыслится как насилующая реальность: как то, с чем человек сталкивается лбом. Тогда её ищут, чтобы не столкнуться, чтобы не бояться. Поиск истины, обусловленный беспокойством, закончится тогда, когда человек услышит что-то утешительное. Не нужно начинать искать истину в тревоге: первый, кто успокоит вас, покажется истинным.
Чтобы задать вопрос об истине, надо увериться в том, что истина нам абсолютно не нужна. Что нам всё равно, какой она окажется. Только тогда можно отправиться на её поиски. Если истина тревожит, человек будет искать антистресс. Если ему нужны приключения и впечатления, он назовёт истиной первого, кто его впечатлит. Он может назвать истиной безопасность, когерентность, сложную систему, в которой множество компонентов сходятся в единую симфоническую фигуру. Таковы красивые системы Фихте и Гегеля. Восхитившись их красотой, можно принять её за истину.
Вернёмся к людям, которые ищут истину как насилие. Они ищут либо само насилие, либо избавление от него. Появляется проповедник и говорит: «Истина угрожает всем нам. Это истина Страшного суда. Все деяния станут явными, и Бог будет судить за каждое слово. После смерти ждёт суд, а прежде – частный суд, мытарства». Боитесь? Бойтесь. Верите, что это истина? Верьте, потому что она звучит как предельное столкновение.
Так возникает представление, будто реальность реальнее нас: мы разбиваемся о столкновение с ней. Это логическая проекция, но в неё верят многие. Наши чаяния и надежды, столкнувшись со своим экзаменатором – реальностью, – должны разбиться о Бога или о дьявола. Бог оказывается не тем, что мы о Нём думали; дьявол – не тем, что мы о нём думали. Такая картина кажется истинной потому, что в ней есть твёрдость.
Затем тот же спикер объясняет: вы поверили мне, потому что я представил нечто твёрдое и насилующее вас. Вы родились в насилии, вас били в детстве, и вы будете бить собственных детей. Вы хотите, чтобы победила ваша страна, ваш народ, род, семья – хотя бы в интеллектуальном соперничестве. Вы всё время живёте в страхе насилия как аутентичного проявления реальности. Между страхом реальности и способами его избежать рисуется картина утешения: Христос принёс жертву Богу Отцу, Бог увидел кровь и немного успокоился; если же приносить пожертвования в церковь, всё будет более-менее нормально.
И это тоже кажется истиной по той же причине. У каждого есть свой набор разочарований. Можно объяснить его психоанализом, а можно другой теорией: например, человек однажды споткнулся о камень и понял, что реальность не спрашивает, спешит ли он, и удобно ли ему падать. Так возникает вера в реальность, верификатором которой является её насилие.
Людям с такой картиной особенно тяжело слышать, что истина релятивна, конвенциональна, зависит от экосистемы смысловых кластеров и парадигмальных континуумов. Им кажется, что у них отнимают твёрдость, однозначность и травматичность истины. Но в этом и ловушка: человек, считающий истину травматичной, находит не истину, а путь избегания травм.
Локальность истины и пределы релятивизма
Аласдер Макинтайр утверждает, что рациональности как таковой не существует. Есть рациональность определённого времени и традиции: рациональность шотландского Просвещения, августинианского возрождения теологии, аристотелевская рациональность, рациональность древних греков, и т.д. Если кратко пересказать его работу «После добродетели», получится так: у всех свои добродетели, потому что у всех свои рациональные аргументы в их пользу. И все те аргументы верны в рамках их локальной и темпоральной рациональности.
Это и вызывает страх перед релятивизмом. Если у китайцев, ацтеков и древних греков своя истина, то что делать с православием? Получается, у православных своя истина, у мормонов – своя, у баптистов – своя. Можно послушать баптистскую проповедь, и она не понравится вам. Но под ней могут быть десятки тысяч восторженных зрителей: для них она попала в десятку, в их системе координат. И наоборот, ваша любимая проповедь, попав в их экосистему, потеряет ценность и перестанет работать. Тезисы ислама кажутся православному примитивными, тезисы христианства кажутся исламу декадентскими.
Какая из систем истинна? У нас нет надпозиции, даже если мы мечтаем, что она у нас есть. Мы не можем одновременно принадлежать трём, пяти или двадцати культурам, чтобы сравнить их. Поэтому приходится признать локальность каждой конкретной религиозной истины.
Но здесь у релятивизма есть проблема. Релятивист говорит не об истинности, а о том, что считается истинным. В таком-то народе и в такую-то эпоху считали истинным выбрасывать больных детей. Где-то считали, что живую жену надо похоронить вместе с умершим мужем. Где-то после смерти каждого сына мать отрезает себе палец 1. Мы можем зафиксировать, что это считалось истинным в данном народе; но мы не можем из этого сделать вывод, что это и есть истина.
Можно сказать: существует множество истин вместе с системами их фиксации. Но вопрос ведь задаётся об объективной истине. Китайцы V века фиксируют одну истину, христиане I века – другую, а христиане XXI века уже часто говорят о третьей. Современному христианину не слишком истинным кажется тезис, что Христос скоро придёт, порядок наведёт, поразит тех, кто пронзил Его (Откр. 1,7), будет точить точило крови в ярости и мстить народам (Откр. 14,10; 19,15). Первым христианам это казалось истинным. Так релятивист теряет способность отвечать на вопрос: что есть истина? Он сваливается в культурологию и лишь констатирует, что в данной культуре считается истинным то или иное.
Истина и стремление к истине
Важно отличать истину от стремления к истине. Мы отличаем кашу от голода, дом от стремления к уюту. Так и здесь: есть стремление к истине и есть то, к чему это стремление обращено.
Стремление к истине преодолевается в момент, когда истина уже не важна. До этого мы видели: если мы ищем истину в утешении, страхе, удивлении, в mysterium tremendum, то находим состояние. Но можно выйти к тому положению, в котором истина уже не важна. Каждый может сказать: «Я ищу истину в виде ромашки», «я ищу истину в виде Машки», «я ищу истину в виде Васьки», «я ищу истину в виде колбаски». Но если разложить такого искателя, окажется: один ищет Машку, другой – ромашку, третий – колбаску. Никто из них не ищет истину как таковую.
Положительно стремление к истине снимается тогда, когда истина уже не важна. Если человек, бесконечно влюблён, ему неважно, находится он в истинном или ложном состоянии сознания. Ему можно показать биологические анализы, когнитивную картограмму, научные доказательства – он ответит, что это неважно: он любит и всё тут. Или возьмём отрицательный пример. Человека через минуту расстреляют, и он уверен в этом. Важны ли ему в этот момент истина и ложь? Нет: ему важно переживание здесь и сейчас – его единственное содержание сознания.
Когда действительно становится всё равно, можно говорить об истине. В стремлении к истине содержится желание удостоверить собственное мышление, в правильности которого мы сомневаемся. Поэтому нам нужен фетиш истины. Но стремление к истине – это параметр мышления, а не бытия. Это характеристика мысли.
Ницше и Фуко говорили, что истина – элемент дискурса, который обеспечивает поступательное движение мышления. Мысль идёт за истиной, организует свой процесс, и в этом смысле идея истины полезна. Главное здесь – не истина как вещь, а развёртывание мысли.
Истина похожа на футбольный мяч, который влетает в ворота и доставляет удовольствие. Футбол, хоккей, теннис – условные правила, внутри которых достигается условный символический успех. Правила могут быть разными, удовольствие остаётся. Так и человек может час размышлять, почему Павел назвал Петра невеликим, или почему Пётр сказал, что послания Павла неудобовразумительны. Через час он восклицает: «Эврика! Вот почему!» – и успокаивается. Он сыграл во внутренний футбол и забил гол. К чему именно он пришёл, оказывается не так важно, как переживание завершённости.
Философы особенно хорошо умеют превращать истину в функцию. В диссертации часто говорят, что исследователь решил ряд задач и тем самым поставил новые. Все радуются новым задачам: теперь можно дальше получать удовольствие от поиска решений! Если бы автор закрыл философию и сказал: «Всё это хрень собачья, после моей докторской больше не занимайтесь философией!», все были бы против. Но он поставил новые задачи – и за это ему благодарны.
Так мы теряем содержание истины и функционализируем её. Она становится функцией удовольствия, удовлетворения, организации и мотивации мышления, функцией обнаружения эмоциональных потенций. Человек может быть радостно захвачен вопросом о Кресте, Жертве, Крещении Христа, о том, мог ли Он каяться. Но в отличие от футболиста, который знает условность правил игры, мыслитель часто не осознаёт искусственности собственных правил. Он воображает, что прямо-таки решает богословские задачи современности! Между тем другой человек живёт в другой сетке понятий и вообще не видит здесь задач.
Кому больше позавидовать: человеку, которому сегодня вечером необходимо решить десять сложных богословских задач, или тому, кто совершенно не понимает, где здесь задача? Ответ зависит от того, как именно мы получаем удовольствие. Если человеку привычна интеллектуальная мастурбация, ему будет интересно, как философы решали свои проблемы, как Филипп Арьес смотрел на детство, как Альфред Айер критиковал высказывание «Бог существует» и т.п.
Мы выросли в очень интеллектуальной культуре. Наряду с культурой порнографии и активных физических развлечений – бокса, футбола – существует интеллектуальная культура: много книг, знаний, тем, за которыми нужно успеть. Люди стремятся получить здесь свою порцию удовольствия. Курьёз именно в том, что футболист или хоккеист знает: это игра. Мыслитель гораздо чаще уверен, что решает задачи предельной важности.
Что делает «религиозная истина»
Сейчас мы говорим не о том, как построить мост, выдерживающий автомобиль в двадцать тонн, а о религиозной, этической, эстетической истине – об аксиологических тезисах. Такая религиозная истина имеет два нехороших следствия.
Во-первых, тех, кто её не видит, объявляют слепыми, глупыми или лукавыми. Если ты не думаешь так, как я, значит, ты или тупой, или лукавый, или слепой. Это шаблон, который можно встретить и в Евангелии.
Во-вторых, человек, который эмоционально, интеллектуально или мистически обрёл истину, пытается её зафиксировать. Зафиксировав, он останавливается, начинает охранять и распространять её. Он уже не углубляется в неё и не живёт ею, а живёт тем, чтобы проталкивать её дальше. Особенно быстро это видно в неопротестантизме: вчера уверовал – сегодня иди проповедуй. Т.е. следующим шагом после приобретения истины оказывается не наслаждение истиной и не её расцветание, а реклама, расширение поля влияния. Это отход от истины, каким бы благим ни было намерение.
Истина как событие: Бадью и Жижек
Ален Бадью предлагает понимать истину как событие. Событие – это разрыв ситуации, разрыв шаблона, которому человек затем хранит верность. Человек жил среди мужчин и женщин, встретил конкретную женщину или мужчину – произошёл разрыв шаблона, и он остаётся верен этому событию. Так может быть в науке, искусстве, политике, любви. Самый яркий пример – ап. Павел: он шёл в Дамаск, и произошло Событие, которому он остался верен на всю жизнь.
Вы скажете: это психологизация истины – и будете правы. Речь идёт о положительной травме – Событии с большой буквы. У С. Жижека, идущего за Ж. Лаканом, истина тоже связана с Событием, но с травмой о реальность. Реальное у Лакана – то, что нам не дано. Травма обнаруживает, что символический регистр реальности не способен проговорить реальное. Это конец символического регистра, того самого, который способен рассказывать о мире.
Человек приходит к психотерапевту и говорит: «У меня есть травма, о которой я не могу рассказать». Обычный терапевт ответит: «Прекрасно, так и выглядит настоящая травма; на двадцать пятом сеансе вы о ней всё равно так или иначе расскажете». Но по Жижеку, он не расскажет о ней никогда. В этом и состоит большая истина – прикосновение к реальному бытию, которое принципиально выпадает из нарратива.
Истина тогда не то, что мы ищем и находим через тревогу или заинтересованность. Ведь тревожность ищет избавления от тревоги, а заинтересованность – поощрения заинтересованности. Истина – то, что случается: то, чего вы не просили, но что бывает. Это не истина в привычно определяемом смысле, а травма, разрыв ткани бытия.
Павел, встретивший на пути в Дамаск Иисуса Христа, мог встретить и не Христа, а, условно говоря, двадцать пятого ангела из сто двадцать пятой дивизии ангелов: отличить он не мог. Но это было бы ему всё равно. Его потряс сам разрыв, случившийся с бытием, в котором прежде всё удавалось объяснить.
Анекантавада: не релятивизм, а Принцип дополнительности
Чтобы отодвинуться от релятивизма, стоит вспомнить принцип анекантавады. Релятивист говорит: истина всегда фиксируется локально, конвенционально, эпохально, темпорально, культурно; это всегда решаемая задача или метазадача определённого народа. Например, в древнем иудаизме истиной могло быть ожидание рождения Машиаха, после которого всё будет хорошо. Такая идея решает задачу интеграции народа, стоит над его историей и движет ею.
Анекантавада говорит иначе: истину можно ухватить; она есть, просто у нас не хватает на неё глаз. Мы можем смотреть на неё с разных сторон. Возьмём религию ацтеков с её утренними человеческими жертвоприношениями. Современному человеку она кажется дикостью, необразованностью и негуманностью. Но можно посмотреть с точки зрения самих ацтеков: они обеспечивали вращение солнца вокруг земли. Можно посмотреть с точки зрения инков, которые оценивали бы их по-своему. Можно посмотреть взглядом Бернардино де Саагуна († 1590) – католика, описывавшего ацтеков как заблудших язычников, чьи сердца осуетились. Если собрать ещё семь точек зрения, феномен будет представлен правильнее не потому, что мы стали умнее, а потому, что принципиально умножили перспективы.
Это перспективизм Ницше, но без идеи бесконечно перебирать перспективы, как чётки. Анекантавада предлагает также принцип дополнительности Нильса Бора. Описания не исключают друг друга, а дополняют одно другое. Мы не ищем единственно правильное описание, мы накладываем описания одно на другое. Чем больше их собрано, тем ближе мы подходим к феномену.
Даже в эстетическом отношении такая перспектива способна сбить с привычной позиции. Утреннее человеческое жертвоприношение ацтеков можно назвать отвратительным. Но в нём, если смотреть глазами позднего Хайдеггера, могут сойтись небо, земля, божественное и смертное – его четверица. С точки зрения самого обряда это может быть красиво, прекрасно и божественно. Речь не о том, чтобы одобрить жертвоприношение, а о том, чтобы увидеть: один феномен способен нести разные, в том числе противоречивые, значения.
Можно было бы на досуге дать искусственному интеллекту задание: составить десять противоречивых описаний одного события, по два абзаца каждое, а затем попросить его сказать, что произошло, скорее всего. В последней операции обнаружить свои приоритеты/тенденциозность. Это и было бы упражнением в анекантаваде: не добыча последнего правильного описания, а работа с дополнительными точками отсчёта.
Исключительность истины
Из принципа анекантавады следует ещё один важный момент. Для многих истина должна быть исключительной. Релятивист отказывает ей в исключительности, а анекантавада не отказывает.
Человек, лежащий под троллейбусом, вправе утверждать: «Здесь нет ни дверей, ни пассажиров, ни окон, ни руля. Здесь негде даже сесть». И он прав: такова его точка зрения/обзора. Она высказывается исключительными тезисами и в своих границах истинна.
Поэтому, когда православие заявляет: «Только в Православии есть спасение», то это – правильный по форме тезис. Природа такого тезиса такова, что он должен звучать именно так. Если бы православные говорили: «Мы всего лишь одна из культурных складок на границе тысячелетий», – это уже не было бы тем, чем являются реальные религиозные тезисы. Они неизбежно звучат эксклюзивистски, потому что говорят об объекте из определённой точки зрения. С точки зрения «Б» они прозвучат иначе, но исключительные точки зрения всё равно необходимы: так они маркируют свою серьёзность, они говорят правду – только правду своей перспективы.
Релятивизм и ответственность
Остающийся в анекантаваде компонент релятивизма не снимает, а усиливает моральную ответственность. Мы воспитаны, например, в мысли, что аборт = убийство. Одновременно европейская культура знает и апологетику аборта. Человек может сказать: «всё же я выбираю сделать аборт», потому что он видит два регистра анализа одного феномена. И выбор регистра, т.е. ответственность, ложится на него лично.
Релятивизм порождает больше полей ответственности, чем эксклюзивизм. Эксклюзивизм говорит: слушай Бога / партию / старца / маму – и больше ничего не нужно; ответственность становится линейной. В картине, где существует несколько правд, человек знает, что у него есть основания поступить так и поступить иначе, и в обоих случаях оказаться в истине.
Раскольников, если внимательно читать «Преступление и наказание», действительно имел основания убить старуху. Не стоит скрывать этого. Но основания не убивать тоже были. Достоевский показывает молодого человека середины XIX века, живущего в двух регистрах: верить в Бога уже немодно, старые основания выброшены, в воздухе ощущается заря будущей революции. Такое знание нескольких точек зрения на один этический вопрос порождает более ответственного субъекта, более взрослую личность, чем инфантильное линейное подчинение одному требованию против другого.
В практическом православном дуализме схема выглядит проще: есть Бог и бес; Бога следует слушать, бесов – бояться и ненавидеть. Но именно стереоскопия разных регистров заставляет человека отвечать за решение, а не прятаться в готовую команду.
Объективная реальность как последняя истина
Объективная реальность как финальная истина часто представляется безличной: как камень, летящий в голову. Есть каска – всё в порядке; нет каски – всё плохо. Её определяют через бесчеловечность: с ней приходится иметь дело.
Но верующему человеку может быть ближе мысль, что наиболее объективная реальность способна следовать за сознанием. Если вы состоите в секте, где вырывание зубов считается признаком большой любви, и вы выражаете любовь тем, что вырываете себе зубы, реальность не осудит вас и не подскажет, что Вы делаете что-то не то. Она не нарушит вашу песню. Значит, ощущение, будто мы живём в холодном, бесчеловечном мире – не единственно возможное понимание объективности.
В классическом православии Бог иногда оказывается вторичным по отношению к объективной реальности. Объективной реальностью становятся ад и рай, а Бог сидит и говорит: «Я вас люблю, но вы всё равно идёте в ад, потому что ничего не могу сделать». Особенно легко так получается с либеральным, розовощёким Богом, которого нарисовали спикеры XX века. Он как будто должен считаться с некой объективной реальностью, вследствие которой миллионы и миллиарды людских душ идут в ад. Такая картина не теоцентрична. В ней сильнее советская объективная космическая реальность, она главнее, чем Бог.
Это напоминает стоицизм, где есть принцип Логоса и космоса, всё остальное выстроено в соответствии с ним. Но почему именно эта картина должна быть последним словом для православных?
Языковые игры и сложность феномена
Томас Кун говорил об истинах в рамках парадигм. Людвиг Витгенштейн говорил о языковых играх. В одной языковой игре можно доказать, что Бог существует, в другой – что Бога нет: достаточно изменить предпосылки и правила игры.
Если пользоваться ансельмовской или томистской традицией, внутри метафизики, где допускается необходимость причинности сущего и первопричины, должно быть нечто вроде Бога Аристотеля – оно там необходимо. Но если вместе с Юмом или Кантом убрать исходную предпосылку, аргумент теряет силу. В кантовской трансцендентально-критической парадигме Бог превращается в гаранта вечности или этическую необходимость.
Карл Поппер критиковал Маркса и Фрейда за то, что марксизм и психоанализ могут объяснить всё что угодно. Что бы ни произошло, психоаналитик скажет: «Так и должно быть», марксист скажет: «Ещё не наступили условия». Даже если пророчества Маркса не сбываются, система всё равно найдёт объяснение. Здесь не проходит принцип фальсифицируемости.
Мы не можем быть судьями другого измерения. Мы можем быть свидетелями того феномена, который хотим увидеть. Поэтому, понимая, что мы не судьи, должны собрать как можно больше голосов, описывающих феномен.
Архимандрит Артемий (Сёх) сказал в разговоре со мной 2: «Я считаю, что вы ведёте людей из Церкви или в ад; вы в прелести». Можно ответить ему не возражением, а вопросом: есть ещё 100 человек, которые думают так же, и ещё 100, которые думают ровно наоборот. Что делать? Традиционная православная эпистемология отвечает: все они заблуждаются, а мы на правильном пути. Анекантавада предложит взять два, три, десять описаний одного человека — Пушкина, Рубского, Гундяева, Ткачёва, Уминского, Кураева; прибавить голоса родственников, знакомых, сослуживцев – и получить не истину, а наиболее близкое представление об объекте.
Потому что объект излучает: добро, зло, разочарование, уныние, прелесть, очарование, знание, тупость, наглость, дерзость, скромность и святость. Вы скажете: получится малопонятная «каша-малаша». Но чего вы хотите – истины или стабильности и однозначности? Если вам не нравятся реальные волны и реальные отклики, которые рождает человек, и вы хотите редуцировать их к одному описанию, как поступить с людьми, которые сделали то же самое, только редуцировали человека к противоположному?
Так было и со святыми. Канонизированные святые иногда не считали других святыми, а уважаемые современники описывали будущих святых как плохих людей 3. Нельзя просто сказать, что эти современники были тупы, и потому их не надо слушать: некоторые из них тоже святые. Реальность сложна и психологична. Все стремятся к эмоциональному, когнитивному, понятийному редукционизму, то есть идут за чем угодно, только не за истиной.
Истина как путь: даосизм и Христос
Вопрос звучит так: стремление к истине и истина как путь или раскрытие, как в даосизме, – разные вещи, хотя кажутся похожими. Христос сказал, что Он есть путь и истина. Как это соединить?
В даосизме Дао и есть путь, буквально. Даосизм отказывается отвечать на вопрос об истине; это и есть форма ответа. Христос тоже иногда отказывается отвечать – не только в диалоге с Пилатом. Когда Его спрашивают, что такое истина и каков верный путь, Он говорит: «Я есть путь, истина, жизнь, Я есть всё».
Это сказано не в том смысле, что за Ним находится всё. Смысл иной: то, что вы видите, и есть истина. Это всё равно как если бы вы подошли к священнику и спросили: «Что есть истина?», а он ответил: «Я перед тобой стою. Я есть, я – реальность. Не думай, что за мной находятся 20 ангелов. Имей дело с тем, что ты видишь. Вот настоящая жизнь: мы сейчас разговариваем, и это есть жизнь».
«Я есть истина» – это отказ отвечать на вопрос об истине как о концепции или феномене. Вот то, что вы видите, и есть истина. Христос как будто говорит: «Вот всё, что вы видите. Зачем вам дальше фантазировать? Я перед вами стою».
Это перекликается с Тайной вечерей. Христос берёт обычное вино, обычный хлеб – не какие-то особые предметы – и говорит: «Это Тело Моё, это Кровь Моя». Он указывает, что жертвоприношения и высшие религиозные акты, известные Иудее, достигаются простым образом. То, что есть, и есть самое священное. Хлеб и вино – символы базовой жизни. В самых базовых условиях жизни есть уже всё, что нужно.
Вопрос о простоте и сложности возникает здесь снова: в даосизме всё очень просто, но нам хочется усложнить. В европейской философии всё очень сложно, и нам хочется упростить. Поэтому «простое» и «сложное» не являются противоположностями, которые можно раз и навсегда развести: они складываются из разных запросов психики и способов человеческого отношения к миру.
«Вы правы, потому что вы логичны»
Фраза «вы правы, потому что вы логичны» звучит лестно, но в ней есть ошибка. Ницше говорил: если человек выстроил логическую структуру, которую вы не можете опровергнуть, то, соглашаясь с ней, вы свидетельствуете лишь о том, что не можете / не хотите её опровергнуть, т.е. подавлены / восхищены этой логической схемой.
Предположим: всё в мире существует по какой-то причине; мир существует; следовательно, у мира тоже должна быть причина; значит, есть то, что организует этот сложный и бесконечный мир, – недвижимый абсолют Аристотеля. Если кого-то устраивает эта логика, он говорит: «Это истина». Но логика показывает не истину, а немощь или восхищение нашего ума. В соседней аудитории другой профессор логически выстроит обратную схему, и его студенты окажутся пленены ею так же. Значит, логичность сама по себе не может быть критерием истины.
Лучше сказать: «По какой-то причине я считаю, что вы правы». Это трезвая формулировка, которая через несколько дней позволяет отойти от этой точки зрения. По какой-то причине я согласен с одним человеком, а потом по какой-то причине не согласен с другим. Так мы признаём существование важного фактора, который пока скрыт от нас, и не превращаем несогласие в приговор.
Уходящая истина и совпадение мнений
Нашёл ли я свою истину? Если бы я нашёл её, что означал бы мой ответ «да»? Истина – похоть ума: нам хочется, чтобы она была нам подвластна. Но человек, который ищет, чтобы обладать, пребывать и оставаться в истине, по самой своей структуре остаётся искателем. Найдя, он пробрасывает найденное дальше и ищет снова.
Собака приносит палку не затем, чтобы она навсегда осталась у хозяина, а затем, чтобы её бросили ещё раз. Сам процесс важнее палки. Так и с истиной: человек регулярно находит её, но она регулярно уходит. «Небо зовёт его к себе, а когда он приходит, его там уже нет» 4.
Мы слишком долго искали, и наши мышцы ищущего натренированы. Если сесть и перестать искать, возникает почти мышечный зуд. Европейская философская дисциплина устроена так, что человек продолжает идти. Поэтому и христиане, объявившие, что истина – Христос, всё равно каждое столетие пишут новые богословские книги, устраивают новые споры и производят новые анафемы. Вроде бы апостолы и святые отцы написали достаточно. Но людям нужна динамика уходящей истины.
Её можно истолковать как «травму уходящего отца»: ребёнок пережил уход отца или матери, а затем во взрослом возрасте бессознательно провоцирует уход любимого человека и вновь страдает от этого. Можно объяснить всё менее травматично: мы просто выучены продолжать поиск, даже когда всё нашли.
Совпадение с нашим мнением – тоже большое искушение. Допустим, у нас есть расистское убеждение, и мы встречаем человека, который говорит то же самое. Немедленно возникает восторг: вот ещё один разумный нашёлся! Но совпадение мнений ничего не говорит о качестве мнения.
Истина, которая делает свободными
«Познаете истину, и истина сделает вас свободными». Почему Христос связывает истину со свободой? Если истина делает свободными, то она может быть только двух видов: либо Бога нет и Богу всё равно, либо Бог всех любит и принимает каждое человеческое действие. Только такие истины сделают нас свободными.
Любая другая истина ставит условия. Если Бог любит пирожки, но не любит убийство, нам можно есть пирожки, но нельзя никого убивать. Любая истина, не утверждающая равенства всех человеческих действий – потому ли, что Бог любит их все, потому ли, что Ему всё равно или Его нет, – не делает нас свободными.
Вероятно, Христос имел в виду локальную свободу: свободу от иудейских предписаний, но не от христианских. Но если предположить, что Он был радикалом, то смысл другой: все человеческие действия равны перед Богом, потому что Бог очень любит человека. Любовь не похожа на контракт. Контракт говорит: делай то-то – буду любить; не будешь делать – не буду любить. У Бога с человеком, по крайней мере в либеральном христианском понимании, такого контракта нет.
Если ваш любимый человек сегодня выпил, а в его кармане вы нашли чьё-то нижнее бельё, то в логике «неконтрактной» любви это ничего не меняет. Если же любовь немедленно отменяется, перед нами не влюблённые, а контрактники: у них есть договор – набор условий и взаимные услуги и санкции.
- Речь о народе «Дани» (Dani / Ndani) – это коренной народ Папуа (западная часть острова Новая Гвинея, Индонезия), живущий в высокогорьях (район долины Балием, город Вамена и окрестности). Когда умирал близкий родственник (ребёнок, супруг, родители, братья/сёстры), женщины (реже – мужчины) отрезали себе верхнюю фалангу пальца. Это называлось ikipalin (или iki palek).[↩]
- Смотрите видео на моём ютуб-канале: https://youtu.be/661eLukWy2Q[↩]
- Смотрите мой ролик «Ересь как понятие»: https://youtu.be/Hxp8S6iVb0k[↩]
- Фраза из известной песни Depeche Mode «The Bottom Line»: «And Heaven is in front of me; Yeah, Heaven beckons me, enticingly; When I arrive, it’s gone».[↩]