Дальше, после притчи, идёт эпизод:
В одной из синагог Он учил в субботу. Там была женщина, восемнадцать лет имевшая духа немого. Она была скорчена и не могла выпрямиться. Увидев её, Иисус подозвал и сказал: «Женщина, ты освобождаешься от недуга твоего». Возложил на неё руки — и она выпрямилась и стала славить Бога. При этом начальник синагоги, негодуя, что Иисус исцелил в субботу, сказал народу: «Есть шесть дней, в которые должно делать; приходите и исцеляйтесь в эти дни, а не в день субботний».
Давайте здесь пока остановимся — слишком много текста.
Здесь — женщина, скрюченная, аки Серафим Саровский, с позвоночником у неё что-то… И заметьте: Христос здесь, конечно же, неправ — в смысле, он не имеет права исцелять. Начальник синагоги воспринимает исцеление — как «занятие своим телом». А заниматься телом можно во все дни, кроме субботы. В субботу нельзя заниматься телом, то есть нельзя «исцеляться».
Если каждый иудей начнёт в субботу заниматься своим телом — никто в синагогу не придёт. Люди пойдут в сауну, в Силоамскую купель, загорать, тренироваться, растираться, и вообще лечиться. Потому что шесть дней они работали, им было некогда. И сказать «в воскресенье можно заниматься телом» — это можно сказать только в христианстве XX века, когда воскресенье отнимает у людей чуть-чуть времени. Вот сейчас люди пойдут домой, они могут растираться и пойти в сауну. Но когда воскресенье предполагало полную посвященность Богу, как суббота у иудеев, — тогда, естественно, в субботу нельзя было заниматься телом.
И начальник синагоги прав. Его возражение абсолютно верное. Отсюда — возражение Христа неверное. Но поступок Его — верный.
Возражение Христа, если перефразировать Наполеона после одной из его побед, которую он одержал где-то под Москвой… по-моему, звучит так: «Ещё одна такая победа — и нам не останется смысла воевать». То есть они слишком много теряли. Я бы сказал: ещё одно такое сравнение с женщиной, скрученной, и с барашком, со скотинкой, привязанной — и нам скоро не о ком будет заботиться. Если женщина — это «скотинка привязанная», и женщину можно исцелить по той же логике, как отвязывают животное, то женщину можно и убить по тому же поводу. Вообще, такие сравнения, такая игра на понижение — это не путь, это неправильная апология.
Можно вспомнить профессора Амфитеатрова. Был такой проповедник, я читал его книжку — думал набраться мудрости. Может, чего-то я и набрался, но больше возмущался. Он говорил: «Смотри́те, люди, вы в храмах разговариваете, а когда приходите в театр — разве вы там разговариваете? Разве вы не прихо́дите в театр в лучших одеждах? Почему же в храмы прихо́дите как попало?» Он вроде бы воспитывает людей, но сравнивает храм с театром — и делает стратегическую ошибку. Нельзя так оправдывать храм.
Мы можем вспомнить, как когда сплясали эти три девки в храме Христа Спасителя, какие были дурацкие апологии: «А вот если бы они в мечеть зашли! А вот если бы они в музей зашли!» Вам что — храм это мечеть или музей? Нельзя так защищать святыни. «Не бей мою маму, у тебя рука устанет», или: «Не бей, а о зубы поцарапаешься»… Такая «забота»… Как можно защищать человека, сравнивая его со скотиной?
А всё почему? Потому что иудей, этот начальник синагоги, был прав по Закону. А Христос был прав по самому событию, по существу. Я бы сказал: тот — по Закону, этот — по сути. Но чтобы ответить на правильное возражение без поражения, нужно отвечать неправильным возражением. Он не мог ответить правильно. Правильно было бы сказать: «Ну и что? Зато ей хорошо, и она улыбается». А начальник синагоги ответил бы: «Подождите, я вам сейчас сделаю, что вы все будете улыбаться. Но при чём здесь вера? Если мы хотим просто улыбаться и получать удовольствие, причём здесь Бог?»
Патовая ситуация. Христос выходит из неё прекрасным риторическим пируэтом. Он говорит: «Лицемер». Что означает «лицемер»? Это ужасный перевод. Тогда это значило не то, что сейчас. Сегодня «лицемер» — это уже презрение. А тогда «лицемер» — лицедей, актёр. Аверинцев так и переводит. То есть человек, находящийся в роли, в маске.
Христос как бы говорит ему: «Брат, выйди ты из роли хоть на минуту. Да, формально ты прав. Но если по-человечески, без ролей… Вот она была связана, скручена восемнадцать лет, а теперь развязалась. Вы же свою скотинку отвязываете…» То есть всё дело — в этом слове «лицемер». А не в том дурацком аргументе, который Христос дальше предлагает. Это слово — под восклицательным знаком. Оно переворачивает ситуацию: если снять роль, то я прав; если оставаться в роли, то ты прав. Но беда в том, что роли — это функции.
И тогда понятно, почему «все противящиеся ему стыдились, а весь народ радовался о всех славных делах его». Эта фашистская, простите, идея: будто «противящиеся» — это уже не народ. А потом христианство долго играло в эту нехорошую игру, но от неё отделались. Это как коннотации в новостях: «Хулиганы избили мальчика, который был в их компании». Но ведь они тоже мальчики, и он был «в их компании». Почему, как только они сделали плохо, они уже называются иначе?
Вот в синагоге стояли люди, и евангелист делит их: «противящиеся» — и «народ». Народ — это те, кто радовались. Остальные — уже не народ. Но это же тот же самый народ. И через пять минут он будет кричать «аллилуйя» или «распни». Ему всё равно, что кричать.
Поэтому сакрализация слова «народ»… вот это vox populi — vox Dei, — замануха для быдла. «Глас народа — глас Божий». Да боже мой… только Бог улыбается на такую шутку. Тут попытка дать народу карт-бланш: «народ понимает Христа», «народ на нашей стороне». А остальные — противящиеся, пристыдившиеся.
Я на стороне противящихся. Потому что пристыдиться тогда, когда ты формально прав, но не прав по сути — это выше, чем просто радоваться: «Вау! Была больная — теперь здоровая — хорошо!» Это дешёвое чувство, дешёвый опыт жизни. Как на канале Animal Planet иногда показывают: собачка Жучка заболела, и вот Джон такой-то несёт её к ветеринару. Врач делает укол — собачка здорова. Полный апофеоз.
Тот, кто радуется в конце передачи, получает хороший опыт жизни, но опыт куда более низкого уровня, чем если бы кто-то ему сказал: «Ты прав, что выкинул мусор обратно соседу. Формально прав. Но по сути — ты стал равен ему. А ты им возмущался. Значит, тебе пора возмутиться самим собой». А вот если бы он возмутился собой — он бы пережил опыт куда более качественный, чем радость от финала телепередачи.