Притчу о добром самарянине я пересказывать не буду, так как вы, наверное, её знаете.
Приступил некий законник, искушая Его и спросил: «Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?». Этот вопрос настолько банальный, что, конечно же, надо было справиться о контексте.
Т.е. если вас спрашивают: «Зачем существует православная церковь? Что вы там в храме вообще делаете?» — когда вопрос слишком банальный, слишком очевидный, значит, что-то не то с контекстом, там у него какой-то есть контекст, который делает этот вопрос острым и актуальным.
И тогда Христос делает шаг назад, Он говорит: «А ты как читаешь? Как ты об этом думаешь?» Он пытается войти в контекст. «Никак не думаю. Как написано: „Чти отца твоего и мать твою…“», т.е. перечисляет заповеди… Чтобы оправдаться, потому что у него не было проблем с контекстом, он просто хотел искусить Христа, то есть подвести Его под какой-то свой неправильный ответ, чтобы Тот ответил не так, как в Законе написано, как-то соригинальничал, чтобы потом сказать: «Ну вот, видите: Закон нас учит одному, а этот товарищ — совершенно другому».
И Христос дальше рассказывает вот эту историю. Многие библеисты говорят о том, что это не было притчей, это была история, потому что, если бы это была притча, законник должен был сказать: «Но ты в самом деле здесь притчу не по делу рассказываешь», потому что в этой притче зашито слишком много фактажа.
Это всё равно что я скажу вам: «Вот кто лучше — неверующий или верующий? Вот вам расскажу притчу: допустим, идёт верующий — всех режет, убивает, насилует, а за ним идёт неверующий — всех изнасилованных утешает, всех зарезанных хоронит, раненых лечит. Кто прав?» Ему бы сказали: «Ты бы ещё какую-нибудь притчу придумал! Ты уже заранее говоришь, кто прав. Зачем ты меня спрашиваешь, кто прав?»
А вот если рассказать факт… «А вот у меня соседи…» Как говорил Честертон: «Друзей мы делаем сами, врагов тоже мы делаем сами, а соседей даёт нам Бог». И если рассказать реальную историю: вот у меня сосед один верующий, ходит в храм постоянно, и не курит, и не матерится, а другой — неверующий. Так вот, когда с машины колесо стаскивали, я был пьяный, не в себе, а машина гудела… И все во дворе видели… Выбежал атеист, а верующий не выбежал бороться с преступниками, с ворами.
Вот перед фактажом, перед реальной историей уже можно сделать вывод — да, вот так. Поэтому Христос, скорее всего, рассказывал историю реальную. К тому же она очень близка к истории: действительно путь из Иерусалима в Иерихон был один, и на этом пути действительно было много разбойников. Так что приходилось иногда брать какое-то вооружение, сопровождение с собой.
Так что история была такова, но вывод какой из неё? Вывод такой: ближний мой — дальний мой. «Кто есть твой ближний?» — «Твой ближний — самый дальний».
Христос не был бы Христом, если бы ответил что-то другое. Он всегда называет белое — чёрным, а чёрное — белым, только называет это не так тупо: «Это белое, это чёрное», а Он как бы доказывает это. Он доказывает, что в праведнике — очень много стабильности, слишком много неподвижности, костности. Вообще он как труп, настолько он застыл… А в грешнике настолько много огня, что он заблудился, и этот огонь может быть направлен в нужное русло.
Феофилакт Болгарский толкует эту притчу очень оригинально, в стиле Александрийской школы: он говорит о том, что человек некий, который шёл из Иерусалима, — это Адам. Иерусалим, естественно, — Рай. Иерихон — это мир. Попал к разбойникам, то есть его, этого Адама, искусили бесы. Первый проходит священник — это Закон, второй проходит левит — это Пророки. Закон и Пророки не помогают. Самарянин — это Иисус. Иисус берёт его, кладёт на ослика и отводит в гостиницу. Ослик — это Его тело, тело Христово. Гостиница — это церковь. Гостиничник — это епископ. Он вручает его епископу, даёт ему два динария — Ветхий Завет и Новый Завет, и говорит: «Ты пока о нём позаботься, Я, когда приду…». Вот «приду» — это Второе пришествие.
Вот такая вот глобальная история, рассказанная Иисусом. Но если этих александрийцев оставить в стороне… напомнить им, что вообще-то вопрос был «Кто мой ближний?», то так-то вообще это хорошая история. Но если всё-таки не забыть про законника, который стоит и это слушает, то притча должна ответить на этот вопрос. И, отметая это аллегорическое толкование, мы говорим, что притча отвечает на вопрос таким фактическим абсурдом, то есть она говорит: вот видишь, жизнь такая, что мы не можем назвать дальнего дальним, а ближнего ближним. Ближний — этот законник, то есть священник или левит, оказались дальними, а дальний оказался ближним.
Продолжая разговор о притче, важно отметить, что, когда мы понимаем её слишком морализаторски — мол, прочитал, и всё ясно — нужно помнить: ни одна притча не преследует морализаторской цели. Достаточно взглянуть на Синайский Талмуд, где подобных морализаторских историй — вагон и маленькая тележка. Христу не было нужды рассказывать морали — это как ломиться в открытую дверь. Его притчи выбивали религиозную почву из-под ног слушателей. Если же воспринимать притчу о добром самарянине исключительно как моральное наставление, как это делали в Англии XVII–XVIII веков, то получается простой призыв: видишь избитого человека — помоги ему.
Да, на первый взгляд, всё верно: «Иди и ты твори так же». Но что если человек «побит» не физически, а жизненно, мировоззренчески? Вот сидит человек, курит, поёт под гитару матерные песни, а к нему подходят христианские проповедники и начинают «спасать»: «Ты побит, ты ранен, у тебя проблемы — ты материшься, куришь, слушаешь рок-н-ролл, того и гляди начнёшь блудить».
Именно в этом моменте кроется опасность морализаторского понимания притчи. Мы рискуем превратиться в людей, которые со своей моралью начинают поддавливать — сперва хулиганов, конечно… А потом… Я не зря Англию припоминал, просто пуритане уже стали притчей во языцех. Можно и Женеву 1640-х годов вспомнить… французы тоже были своего рода пуританами при Кальвине.
Когда Бернарда Шоу стали высмеивать за его гомосексуальные связи, он ответил (не помню дословно, но смысл был такой): «Отстаньте со своей любовью и своим добром. Не надо меня любить, не надо меня лечить. Я такой, какой есть».
Вот, в чём суть: мы не можем понимать эту притчу исключительно как моральное наставление. Она гораздо глубже и сложнее, чем простое «помоги ближнему».