Представьте себе рассказ о некоем раввине, который строит веранду по субботам, и только по субботам у него и получается. А откровение он получает только после хорошего свиного шашлыка. Я думаю, что рассказ про такого ребе мы только что и услышали, то есть рассказ о том, что вопиющее нарушение закона приводит к чудесному исцелению и похвале. Женщина кровоточивая прикасается к Иисусу, на что не имела права. Иисус прикасается к умершей отроковице, на что не имел права.
И сколько ещё этих женщин, которые не дали себе права прикоснуться к Иисусу и остались кровоточивыми. Одна вот осмелела и прикоснулась, остальные сказали: “Не положено мне. Эх, вот на Рождество бы пойти на службу, но не положено”. И не ходят. Потому что запрет — это Бог. Люди гораздо больше ценят запреты, потому что запрет произошёл гораздо раньше, чем случился Бог. И если сегодня спросить: “А кто против?” Есть одна французская исследовательница, ссылаясь на которую, скажу, что больше всех против того, чтобы женщины ходили в храм и причащались во время месячных, — кто? — женщины! Я думаю, что если провести голосование за скамейки, чтобы сидеть на службе, больше всех будут против — кто? — старые люди, конечно. Тем, которым как раз и нужно было бы присесть. Они были бы против. Потому что запрет гораздо важнее Бога.
Всё начинается с табу, вернее, с его сакрализации. Возьмём самый ранний рассказ — о том, как Бог посадил человека в саду. И первое, что он слышит от Бога: “От всякого дерева можешь есть, а вот от этого не ешь”. Человек, когда слышит запрет, впервые начинает нащупывать Бога в виде запрета. Если отнять у него запрет, он скажет: “Вы у меня отняли Бога”. Потому что невозможно у человека отнимать запреты. Помните, когда рождался иудаизм, евреи вышли из Египта, и первое, что они быстренько себе придумали, — это законы кашрута: коня нельзя есть, свинью нельзя есть, зайца нельзя есть, и так далее. Запрет — это и есть Бог для очень многих людей.
Что делает Христос? Во-первых, очень удивительное сегодня зачало, где Христос соврал дважды. Вначале Он сказал: “Кто ко Мне прикоснулся?” А то Он не знает. Знает, но делает вид, что не знает. Потом Он заходит в дом Иаира и говорит: “Не умерла девица, но спит”. И смеялись над Ним. Почему смеялись? Потому что она не спит, а умерла. Почему Он говорит, что спит? Это подсказка. Он говорит, что она спит, чтобы мы перешагнули это табу. У нас есть красные флажки: “Бог всегда говорит правду”, “Он никогда не говорит чушь”. А Он говорит чушь! Он сказал: “Она спит”. Это чушь. И вот только после того, как мы скажем: “Он сказал чушь”, — Он её исцелил. Видите, оказывается, это можно. Это как ягнёнка с молоком матери, это как свиной шашлык в субботу приготовить. Оказывается, можно. Тогда мы лишаемся чего? Запрета.
Итак, есть Бог в виде благодати Божией, в виде исцеления, в виде жизни, которую Иисус возвращает дочери Иаира. А есть запрет, который тоже Бог, но в другом виде, — в виде “не прикасайся”, “не трогай”, “не делай”, “не двигайся”, “не имеешь права то”, “не имеешь права это”. И вот Иаир, это же начальник синагоги, — как он среагировал на то, что Христос взял за руку отроковицу? Он возрадовался. Потому что она воскресла. Наверное, впервые начальник синагоги был так рад, что кто-то нарушил запрет Торы. Наверное, впервые эта кровоточивая была так рада, что она решилась на преступление, из-за которого её должны были отлучить. Да её уже отлучили за само кровотечение.
Я думаю, что Бог нас ведёт чуть-чуть дальше, за границы, которые мы себе нарисовали. За этими границами мы написали: “Там жизни нет”. Христос зачёркивает и говорит: “А, возможно, там сам Господь Бог”. И вот так происходит перезагрузка. Когда умирает Бог, написанный на слове “запрет”, и появляется Бог, Которого мы ощущаем не потому, что можно, а что нельзя, а потому, что Он реально делает в нашей жизни: кого-то воскрешает, кого-то собирает. Вот сегодня люди пришли. Я думал: “Дождь. Наверное, не придут”. Но много людей пришло. Значит Бог жив, Бог действует. И слава Богу, что мы Его познаём не по запретам, а по тому, что Он реально взял и сделал. Вот это я и вижу.