Христос Воскресе!
Всю неделю у нас были открыты Царские врата, что означает, что небо — оно уже здесь, на Земле, и нет средостения между нами и Богом. Но прошла неделя, и Царские врата — раз! — и закрываются. И как бы снова начинается эта игра в прятки, то есть опять Бога от нас как бы удаляют и говорят: «Ну всё, Пасха прошла, врата закрываются», — и теперь Он как бы не воскрес. На Пасху же были открыты врата, ибо воскрес, а после Пасхи чего закрылись? Что, уже всё, опять умер? Эта игра в догонялки и вечные недогонялки — вечно догонять и никогда не догнать, вечно понимать и никогда не понять, вечно искать и никогда не найти — любимая игра человечества. Не знаю, играет ли в неё Бог, но то, что люди Ему прописали эту игру — это точно.
Я думаю, что вопреки Священному Писанию, для Бога Его Воскресение и встреча с людьми гораздо важнее и радостнее, чем даже для самих апостолов, чем для людей. Поэтому Он бы ни в коем случае не отменил этот праздник, раз уж он начался — праздник Воскресения Христова. Сегодня ещё не отмена праздника, сегодня Антипасха, то есть Пасха для опоздавших. И что Он говорит Фоме? В этот день принято говорить о вере и неверии, о том, что Фома как-то верил, но не совсем, и вот он убедился, и теперь верует. И здесь, если мы рассуждаем в этой, опять же, игре, что Бог от нас прячется, Его не видно, то нам достаётся такой рассказ, в котором Он как бы выходит из-за декораций и говорит: «Так вот же Я! Вот Я, видишь, ты Меня нашёл, Фома. Ты Меня искал, и вот, можешь пощупать, можешь посмотреть, это же Я. А дальше играем без этого». А мы? Мы же, может, тоже хотим, чтобы вышел к нам Христос, тоже хотели бы нарушить правила этой жесточайшей игры. Потому что дети, когда играют в прятки — они знают, что даже если они не найдут, он потом найдётся, то есть он спрятан понарошку. И играют в догонялки, зная, что, если не догонят, всё равно мы потом соберёмся вместе, он не убежал навсегда. А у нас получается, что Христос говорит: «Ты, вот, Фома, убедился — молодец. Но лучше, чтобы ты этого не видел, не убедился, и блаженны те, кто так и будут верить, но никогда не встретят». И мы думаем: это же другое удовольствие — бежать и не догнать, это не то же самое, что найти Бога. И мы, получается, вместо обретения Бога, довольствуемся игрой в поиск Бога. Игра в поиск Бога — это, знаете, как игра в поиск других цивилизаций. Или говорят, что Чёрное море выкопали наши предки, которые что-то там добывали — интересно, жуть! Инопланетяне… Ну, в общем, это ужасно интересно — искать то, чего ты точно не найдёшь, но следы какие-то, тонкие намёки, которые предыдущие цивилизации разбросали по нашей планете (это же они сделали пирамиды, ну, вы в курсе этой всей тематики, есть она в жёлтой прессе) — это отдельное удовольствие, правда? И Христос, получается, говорит: «Вообще-то среди вас, апостолов, Я тут показался, а дальше играйте в другую игру».
И получается, что Он тоже закрывает эпоху Воскресения. Была эпоха Воскресения, где Христос являлся ученикам и более чем пятистам братьям, и явился на горе, там они поклонились, усомнились — это была эпоха одна, а потом наступает эпоха пряток. Играем в прятки. И, конечно же, в этой эпохе пряток мы различаем Фому апостола, который «до того, как уверился», и Фому «после того, как уверился», потому что это две разные ситуации, две разные игры. Первая игра называется «больнички» — то есть я тебя щупаю и мне приятно, и я что-то узнаю, а вторая игра называется «прятки», и мы ищем и не находим. Но в отличие от детской игры, мы не находим никогда, и вот что грустно. Я думаю, что евангельское сказание прорвало текст обычного повествования, когда текст завершается каким-то хэппи-эндом, чем-то очень хорошим. Здесь текст практически не завершается, то есть мы не знаем, что делать дальше в связи с тем, что Христос воскрес. Он воистину воскрес, и вы очень правы, когда так говорите, и когда я так отвечаю. Но что с этим делать? А что дальше? Здесь нет концовки у этого рассказа. И не случайно евангелист Марк в своей аутентичной версии вообще не рассказывает о Воскресении, он старается ещё раньше остановить рассказ, чтобы показать, что концовки нет.
Ещё, разделяя Фому на до и после, надо вслушаться в слова Фомы «Господь мой и Бог мой» (Ин.20:28). Когда Фома исповедует Христа Богом, происходит какое-то колоссальное таинство, он произносит значение слова «Бог», которое нам не открыто. Почему? Потому что мы называем Богом Того, Кого не видим, и именно это Его и характеризует. А он называет Богом Того, Которого видит. Поэтому у нас эквивокация: мы только говорим слово «Бог», а у Фомы и у нас это разные понятия. И я думаю, что Фома, который ищущий — он тоже свят, Фома, который ещё не нашёл Бога (ну, скажем, за день до того). Сказано, что восемь дней прошло. Вот эти все восемь дней Фома — кто был? Святой человек? Наверное, он был очень дорог Христу. Нам Евангелие повествует о том, насколько желал Христос этой встречи — Он первый обращается к Фоме. Не Фома говорит: «О, кстати, вот я хочу удостовериться», а Иисус его зовёт. То есть Бог любит Фому ещё до того, как тот в чём-то убедился. И что, если Фома ни в чём не убедился? Всё равно Бог желал бы этой встречи, просто теперешние богословы прописали Богу невозможность этой ситуации, и теперь Он не может дать себя ощупать, разве что вы уже лежите в психиатрическом диспансере, вот тогда может. А пока мы ещё считаем себя здоровыми («считаем» подчеркнуть), то не может, потому что богословы Ему так сказали.
Весть, которая звучит сейчас в храмах — «Христос воскресе! Воистину воскресе!» — она звучит в ушах Фомы под знаком вопроса, но всё равно она есть. Тезис, отрицаемый или сомневающийся, всё равно влечёт человека, он делает человека участником этого собрания вместе с апостолами. Видите, как работает тезис: даже если в него не верят, как та подкова в том анекдоте — подкова работает, даже если в неё не веришь. Поэтому мы будем уверены в том, что наши Фомы, Фомы неверующие, окружающие нас материалисты, оккультисты и даже баптисты — они всё равно идут на это эхо, они всё равно слышат Бога. Когда они произнесут «Господь мой и Бог мой», мы не будем тождественны в этом тезисе, то есть мы никогда не были тождественны с апостолами, поэтому ничего страшного, если мы никогда не будем тождественны с атеистами в нашем исповедании, что Христос воскрес, воистину воскрес.