В одну из суббот Господь исцеляет женщину, которая была согбена и не могла разогнуться 18 лет. Когда нам евангелист повествует о чуде, он желает нам рассказать какую-то идею, которая выражена в этом чуде. Само чудо, конечно, прекрасно, но оно не стоит того, чтобы о нём рассказывать. Стоит рассказывать, только когда оно означает гораздо больше, чем нечто, произошедшее тогда.
Что означает этот случай? Он означает, Христос приходит и разгибает людей согбенных, духовно согнутых под заповедями и под установлениями человеческими. Эта женщина, которая пришла в синагогу получить очередную порцию нагибания от законников, получила свободу и славила Бога. Потому что славить Бога может только человек, который выпрямился и стоит расправленный. А согнутый человек, духовно согнутый, не может славить Бога. Он может только бояться и приспосабливаться, он может только страдать, и за свои страдания выпрашивать какие-то надежды. Христос говорит: “Встань, распрямись”.
И здесь же Христос называет законников лицемерами и говорит, что они не должны быть такими. Он противопоставляет непротивопоставимое. Он говорит: “Вы же тоже нарушаете субботу. Каждый из вас отвязывает вола или осла, идёт его поить или кормить”. Ещё можно добавить, что в субботу евреи принимают роды и другие дела могут делать. Он противопоставляет практику жизни и её лозунги, её священные декларации. И расстояние между жизнью и тем, что мы декларируем, всегда должно быть. Это и делает нас людьми. Мы похожи на демонстрантов, которые идут в одной колонне и кричат: “Свобода! Демократия! Борьба с коррупцией!” Эти люди никогда не видели свободы, демократии и борьбы с коррупцией. Но эти лозунги их объединяют, эти лозунги делают их одним мощным потоком. Эти кричалки их греют, и они ради них готовы лишиться здоровья и жизни.
То, что человек декларирует, всегда далеко отстоит, и должно далеко отстоять от реальности. Мы все говорим: “старцы”, “Предание”, “забота Божия”, “Бог меня не оставит”, — но тем не менее православные, уходя, вешают замок на дверь и сигнализацию на машину ставят, ровно так, как это делают те, кто говорят, что нет никакого Бога, который позаботится обо мне. И таким образом мы никогда не позволим себе убрать лозунг, что Бог заботится о нас. Но мы будем поступать всё равно на практике так, словно Он не заботится о нас. И придёт какой-нибудь Иисус и скажет: “Ну вот видите, вы живёте одним образом, а декларируете другое”. А мы ему ответим: “А как иначе? Ты хочешь, чтобы мы, как улитки или гусеницы, жили тем, что мы делаем прямо сейчас?” Нет, у нас есть воображение, у нас есть место для шага вперёд — пусть и воображаемое, пусть никогда мы его не сделаем, но без этого пространства мы не можем жить. Да, мы с амвона всегда будем говорить: “Просите, и дастся вам, ищите и обрящете. Всё, чего не попросите с верою, получите”, — и в то же самое время никто из нас не захочет, чтобы его оперировал молитвенник, а не профессиональный хирург, пусть даже и атеист, не так ли? Именно так. И мы тоже, как те фарисеи, заботимся о своей субботе, о своём воскресении. Мы заботимся об этом точно так же, мы говорим: “Не рушьте наши лозунги, мы же все разбредёмся”. Одно дело — жизнь, а другое дело — социальная интеграция, социальная религиозная коммуникация, она нуждается в совершенно придуманных вещах.
Мы будем объединяться не вокруг того, что “смотри, а булочка с ягодами, а вот у тебя пирожок с капустой”. Вокруг этого люди не могут объединиться. Они объединяются вокруг своей мечты. И суббота, и вообще закон для иудеев — это была мечта о другом мире — о мире, когда все всё соблюдают, о мире правил, о мире, где всё происходит так, как должно происходить. И мы должны соблюдать некоторые сигнификаторы, то есть некоторые элементы другого мира. Если мы не будем соблюдать элементы другого мира, мы признаемся себе, что никакого другого мира нет и не будет, и более того, мы в него не верим.
Поэтому проповедь Христа выглядит как проповедь нигилиста. Он как будто бы хочет соединить эти два уровня — реальное и воображаемое — в одну плоскость, и тогда всё станет плоским. Мы не можем так поступить. И поэтому, распрямляясь вместе с этой женщиной перед Христом, мы говорим: “Господи, мы теперь христиане без субботы”, — и в то же время мы тихо-тихо говорим: “С Воскресением!” Мы — христиане без заповедей Моисея, но теперь мы с заповедями святых отцов. Мы теперь христиане без каких-то человеческих обрядов — да-да-да, особенно, глядя на разряженного попа, можно заметить, что мы теперь не зависим от обрядов. Мы никуда не сдвинулись. Потому что декларируемое всегда должно быть немного впереди, немного фантастичнее, чем реальность. Оно должно быть как огненный столп, который вёл Израиль в погибель. Но он всё равно вёл Израиль, и люди шли за ним, они не знали, что они никуда не попадут. Но им надо было куда-то идти, куда-то простираться.
И вот мы можем по замыслу Христа — а он высок! — сказать: “Да, мы не верим ни в какие обряды, мы верим в Бога. Мы не верим ни в какие установления, ни в какие Предания, мы верим только в Бога”. А что такое “Бога”? Это Тот, Кто к нам прикоснулся, и мы не знаем, Кто. Всё, что мы знаем о Боге, это то, как Он к нам прикоснулся. Мы — обезьяна, которая выбирала у себя вшей на пузе, и тут кто-то ей положил теплую руку сзади на спину. Она не знает, кто, и кто это вообще мог быть. Придумывает себе другую обезьяну — небесную. И в этом вот прикосновении есть загадка, и самая подлинность всякой субботы, воскресенья, понедельника, среды и пятницы. Вот эта необъяснённость присутствия Божия в нашей жизни — она каким-то образом оправдывает евреев. Оправдывает начальника синагоги, который говорит: “Да что же вы делаете? Вы субботу сейчас разрушили! Вокруг чего мы будем дальше собираться, если уже и субботу не уважаем?” Он оправдан тем, что Бог есть, и Христос оправдан тем, что Бог есть, потому что и то, и другое — дела Божии. Только не нужно противопоставлять одно другому, потому что мы не сможем этого сделать, и получатся или нигилисты, или атеисты, или обрядоверы — что-то нехорошее получится. Давайте оставим всё, как есть, только с глубоким пониманием того, что разогнутая женщина лучше, чем согнутая, и разогнутые духовно христиане лучше, чем согнутые, скрюченные, подавленные и вечно извиняющиеся. 1
- Содержание проповеди (из описания к видео):
Когда нам евангелист повествует о чуде, он желает выразить какую-то идею, явленную в этом чуде.
Согбенная женщина распрямилась — Бог желает высвободить всех подзаконных от ига священного закона — почитания субботы. А остальные не распрямились и возражали Христу.
Мы все уже думаем не так, как декларируем. Но оставляем важность декларировать «правильное», тогда как каждый отвязывает своего вола, как хочет. Но в нас есть вера в другой мир — правильный мир. И мы соблюдаем его слоганы как представительство этого правильного мира тут, в нашей юдоли. Вот почему незатейливый аргумент Христа оказался так силён — Он вскрыл эту игру! Но и после того мы не можем отказаться от «правильных» деклараций. Ведь они — священные представители светлой надежды на иной мир.
Мы свято вторим: «старцы», «святыни», «правила, каноны», «подвижники» и т.п. В этом мы похожи на поток демонстрантов с плакатами, девизами и кричалками. Если у них отнять всё это, то их мощный поток обессмыслится. Ибо их объединяют именно общие лозунги (ну, например, о равенстве, демократии, борьбе с коррупцией и т.п.). Это шествие их греет и объединяет гораздо больше, чем банальное содержание их лозунгов «за всё хорошее против всего плохого». Оно и делает их одним целым организмом, который готов и на подвиги, и на лишения.
Если иудеи отменят субботнее неделание, это отнимет у них объединяющую идею. Но на практике они в субботу могут и отвязывать, и поить, и кормить свой скот. То есть практика тут не важна, если не возводить её в принцип.
Иисус противопоставляет непротивопоставимое: реальную практику жизни и социально-религиозные лозунги. Одно отвечает за каждодневный быт, а второе — за национальную или религиозную интеграцию.
Как и тогда иудей по отношению к субботе, так и сегодня православный не может сказать: «Бог не хранит меня, не заботится обо мне». Но на практике он вешает большой замок на дверь и сигнализацию на машину ровно так же как атеист, который считает, что нет Бога, который позаботится о сохранности квартиры.
Мы, люди, не можем позволить себе уравнять провозглашаемое и переживаемое. Провозглашаемое всегда будет на порядок выше и дальше от реальности. Начиная с простых элементов культуры и заканчивая религиозными учениями.
С амвонов можно услышать: «просите и дастся вам!»; «всё, чего ни попросите с верою — получите!», но никто бы не хотел, чтобы его оперировал профессиональный молитвенник вместо профессионального хирурга.
Напряжение между провозглашаемым и переживаемым и есть пространство осознания себя как человека и человеческого сообщества.
Проще говоря: мы не можем отменить недостижимые заповеди по той причине, что они недостижимы, или потому, что мы их не собираемся достигать. Так сказать «лицемерное» произнесение заповедных вершин необходимо нам, чтобы не слиться с плоским происходящим. Так как такое слияние и сделает его плоским.
П.С.
И снова лейтмотивом проповеди стали слова И.Кормильцева: «я люблю тебя за то, что твоё ожидание ждёт того, что не может произойти».[↩]