Кто есть настоящий для меня? — 27.11.2022

«И кто есть ближний мой?» — спрашивает, искушая Иисуса, законник. И не просто искушая, а будучи прав. Так получается, что Евангелие нам показывает этот удивительный вальс перемены значений, в который мы все вовлечены. Приходит поколение, которое утверждает, что должны быть священники, должны быть левиты. Левиты должны строго соблюдать правила, иначе что они за левиты. Священники должны строго соблюдать правила, иначе что они за священники. И вот лежит некий человек, избитый и «впадший в разбойники», мимо проходит священник. Священник не имел права прикоснуться к нему, потому что тот был окровавлен, и левит не имел права прикоснуться, они наверняка шли в Иерусалим на служение. А не может человек даже молиться — до сих пор в исламских фетвах вы можете найти шесть причин, по которым человек может молиться, будучи осквернён кровью: в одном из случаев, если у него только носки запачканы, в другом случае, если капля крови не больше маленькой монеты запачкала, в третьем — если это женщина. В общем, шесть случаев. И они не имели никакой возможности помочь этому бедному человеку. И когда Христос говорит о том, чтобы люди возлюбили ближнего, Он нарушает закон, Он забывает, что закон имел в виду «возлюби израильтянина». Поэтому Его искушает и глаголет совопросник: «А кто ж ближний мой?» Здесь Иисус не должен был коверкать закон, говорить, что ближний — это самарянин, то есть тот, кого почитали за иноверца, исказителя веры и нечистого. Потому что в Ветхом Завете ближний — это израильтянин, причём тот, кто соблюдает уставы израильские. Если же он не соблюдает уставы, он не ближний, на него ничто не распространяется. С неближними израильтяне поступали совсем не так, как с ближними. Но выросло новое поколение — это молодёжь, это Иисус со своей компанией. Они уже объелись всего этого ритуального благочестия, и для них обычный добрый человек гораздо лучше, чем правильный, ритуально выверенный человек, чем религиозный человек. Самаритянин для иудея, как вы знаете, был карикатурой на человека, это было хуже некуда, примерно как у нас оккультист или атеист, что-то очень плохое. И в рассказе Христа секулярный человек оказывается лучше, чем человек, поступающий по законам веры.

И мы движемся постоянно в этом вальсе. Когда-то люди верили в то, что очень важно строить храмы, соблюдать все эти побрякушечки, бородёночки, шапочки, бубенчики. Всё это очень важно, без этого всего Дух Святой не придёт. Потом пришло французское Просвещение в 18-м веке, и всевозможные Гольбахи, де Ламберы, Гельвеции, Дидро, Вольтеры и другие стали представлять идею здравого смысла. Они говорят, что есть просто человек сам по себе, он может быть добрый, он может быть добрее, чем все религиозные предписания. Люди пошли за этим, и в конце 18-го века наступила очень какая-то бесчеловечная революция, Французская революция. На гильотине погибали десятки тысяч разных замечательных людей, в том числе самих революционеров. И дальше, в 20-м веке, человечество опять ужаснулось от Первой и Второй мировой войны. Вот этот секулярный человек, который добрый сам по себе, он не соблюдает никаких уставов, он же самарянин, он просто добрый. На самом деле он жестокая свинья, и зря вы поверили Христу, что он добрее, чем тот священник и левит. И начинается обратный откат, я помню девяностые: «давайте храмы возрождать», «а вот были такие у нас бородатые предки», «они косплеили», «нет, они не косплеили, они прямо-таки были зовом вечности», «давайте всё это восстанавливать-восстанавливать». Понимаете, Христос нам делает ложное противопоставление. Он религиозно, ритуально выверенному человеку противопоставляет секулярную личность, которая — просто добрый человек. Главное, чтобы человек был хорошим. Если представить одного в парче, а другого просто в белой рубашке, то они вдвоём вот так танцуют по истории вальсок — приставным шагом, бум-ца-ца, бум-ца-ца. И когда один надоедает, вызывается другой, и мы вспоминаем: «Давайте возрождать древнюю нашу культуру», и так далее. А когда надоедает нам уже этот бородатый в парче, мы говорим: «Да обычный нормальный трезвый человек и то лучше, чем все эти религиозные попы, вместе взятые. Разве нет?» И мы говорим: «Вроде да».

И получается, что собеседник Христа — тоже секулярный проповедник. Он внутри себя давно либерал. И эту притчу, которая на самом деле была неверной, — он проглотил. Он говорит: «Ну, в принципе, да». Как же «да», если Ветхий Завет учит ритуальной чистоте? Если ты иудей, ты вообще должен ритуальную чистоту принимать за подлинную монету. Но он говорит: «Да вообще-то как бы прав самарянин, оказывается». Иудеи дожились до того, что внутри их сознания прав оказывался самарянин, что в принципе невозможно. И Бог им предлагает такой образ секулярного пиджачника, который оказывается лучше, чем поп, обвешанный, как ёлка новогодняя. А потом, когда пиджачник нас подводит в очередной раз, Владимир Ильич устраивает «красный террор», мы говорим: «Боже мой, зачем нам эти пиджачники? Давайте новогоднюю ёлку, давайте Деда Мороза снова». Зовём: «Дед Мо-роз!» И вот выходят эти Деды Морозы, и опять они нам надоедают, и снова, и снова, и снова. Поэтому эта притча — это только часть общей картины. Но почему она нам дана? Потому что мы думаем, что храмовое благочестие — это очень круто. Поэтому в нашем контексте эта притча является подлинной истиной, она нам «проветривает помещение». Всегда хорошо храмовым людям сказать, что храм — это ерунда, что белый пиджак всегда может пройти мимо и помочь тебе быстрее, чем парчовая мантия. Мы говорим: «Ну да». В этом заключается внутренний подрыв нашего мировоззрения. И каждый раз, когда оно подрывается, айсберг переворачивается, и черное становится белым. И благочестие становится секулярным, а потом благочестие опять становится религиозным, и так до бесконечности.

Я думаю, что в этом вращении находится сам Бог, и с нами Он танцует вальс, потому что Он не может нам сказать что-то более серьёзное. Он нам может только сказать… Знаете, как человек, который едет за рулём, но не знает, куда ехать, и тот, кто знает, ему говорит: “Поворачивай направо, потом поворачивай налево, здесь опять направо”. И в этом вот танце Бог-то знает, куда Он нас ведёт, а мы не знаем. И поэтому каждая притча выглядит крайне однобоко, и каждый тезис выглядит, как съеденное яблоко, как один огрызок. Но доверяя Богу, мы скажем: «Господи, это же нам, церковникам, ты сказал такую истину, что самарянин, то есть оккультист, лучше, чем православный поп?» И мы говорим: «Ну да». Вот самое главное в этой притче, когда Христос сказал: “И кто, ты думаешь, ближний?”, а Его собеседник ответил: “Ну, в принципе, самарянин, получается”. Это апогей притчи, когда сам законник выдаёт, что внутри себя он тоже секулярный мыслитель, он тоже разрушитель вселенной, в которой живёт. Так что мы будем идти вперёд, за Богом, куда бы Он нас не повёл.