Мы с вами дети Воскресения, и христианство – это религия Воскресшего. И поэтому когда мы слышим о распятии, эта история проваливается в тот факт, что Христос воскрес. Это всё равно, как если бы вы разговаривали с каким-нибудь человеком, а потом он вам рассказал историю, что когда-то он в детстве поломал две ноги, но они уже зажили, и он спокойно ходит. Какое значение имела бы эта история для ваших отношений с этим человеком? Да никакое. Точно так же и мы – мы обрелись в христианстве, когда уже история с мучениями, распятием, с неопределённостью и богооставленностью – она вся закончена. И таким образом, мы не можем по-настоящему понять, в чём суть Воскресения.
Вот это зачало заканчивается тем, что Христос говорит, что Сын Человеческий предан будет в руки человеческие, и убьют Его, и в третий день воскреснет. Если бы Он об этом рассказывал на самом деле, то этого люди бы ждали. Ну может быть, не все люди бы ждали, но ученики ждали бы точно, потому что они верили в такие небылицы, в которые сегодня уже точно никто не поверит. А с идеями о воскресении они были очень и очень хорошо знакомы. В Ветхом Завете – воскрешение сына Сарептской вдовы, воскрешение от костей Елисея и красиво поданная идея воскрешения у пророка Иезекииля. А в Новом Завете они видели сами воскрешение сына Наинской вдовы, воскрешение Лазаря, воскрешение дочери Иаира. И когда после стольких воскрешений им говорят, что Он воскреснет, они этого не слышат и не воспринимают, и не готовятся. Это означает, что им никто ничего не говорил. И не мог говорить Христос, потому что Он сам не знал. Только в этом случае Его подвиг является подвигом. А иначе что это за подвиг? Если Он говорит: «Душу Свою отдаю за спасение многих», – что же Ты отдаёшь? Ничего не отдаёшь. Это всё равно, что топить дельфина в море. Он не умирает. Не может Бог отдать душу, если думает, что Он воскреснет, не может даже произнести такую ложь. Но Бог же не врёт.
И поэтому нам нужно вернуться в тот момент библейской истории, в котором никто ничего ещё не знал, чем оно закончится. И не знал о Воскресении ни Христос, ни Его ученики. Потому когда Он был распят и погребён, жены-мироносицы пошли помазывать тело, а благообразный Иосиф купил множество ароматов. Они были не то что уверены, они исходили из того, что там будет труп. Никто не рассчитывал на Воскресение. Более того, когда жены увидели воскресшего, они стали хвататься за Его ноги, как говорят отцы, чтобы убедиться, что это не иллюзия. Когда жены рассказали ученикам, те не поверили. Не поверили – это очень важно. Это означает, что они не просто не ждали Воскресения, а вообще никак не могли предположить. А когда они встретились со Христом, как пишет евангелист, всё ещё не верующие в это, они говорили Ему: «Съешь что-нибудь». «Съешь», – чтобы убедиться. Потому что вначале они вообще подумали, что это дух. Наверное, дух. И Он стал им доказывать, что дух не может кушать ничего, а Он кушает. И даже после этого ученики, рассказывая ещё одному апостолу, апостолу Фоме, не убедили его в этом. Как мы можем предположить, что им хотя бы раз кто-то сказал о том, что Он воскреснет? Это невозможно. И вот Фома только тогда, когда убеждается в том, что воскрес именно Он, признаёт это Воскресение, совершенно насильно.
Сам Христос тоже не знал, что воскреснет, иначе бы Он не сказал на Тайной Вечере: «Больше не буду с вами есть и пить, доколе не буду есть с вами и пить в Царствие Божием». А ведь Он знал, что через три дня будет с ними есть и пить, потому что нам Евангелие рассказывает, что они ели и пили, и угощал Он их. А как же так? Он так и думал, что не будет есть и пить. И спешил на кресте препоручить Свою мать ученику Иоанну, потому что думал, что у Него не будет другой возможности, кроме как сделать это на кресте.
Христос воскресший обесценивает всю евангельскую историю. И поэтому мы, христиане Воскресения, никак не можем принять ничего из того, что написано. Например, у апостола Иоанна в девятнадцатой главе, где описывается распятие, на кресте последнее слово Христа было «совершилось». А что совершилось? Богословы послушно побежали придумывать, что же совершилось: искупление, жертвоприношение, умилостивление Отца, преображение человеческой природы… А что, собственно, на кресте-то совершилось? В этом и загадка. Да, Христос понимал, что совершился Его путь, который закончился распятием. Но для нас, христиан Воскресения, это как раз-таки ничего страшного. Ничего не совершилось. Совершилось только уже тогда, когда Он воскрес и дал Святого Духа Своим ученикам, разве нет? Конечно. Именно тогда всё и началось. А на кресте ничегошеньки не совершилось. Совершилось тогда, когда Дух Святой пришёл на Пятидесятницу, апостолы вразумились (ну, не очень вразумились, но всё равно вразумились) и пошли проповедовать. Может быть, тогда что-то совершилось.
Видите, как тяжело нам это воспринимать, потому что мы стали христианами уже после того, как все эти истории проваливаются, как все эти истории оказываются ненужными. Нам нужно только то, о чём рассказывает Евангелие вот здесь: «Веруй, и всё возможно верующему». И это же ведь неправда. Люди, которые тонули на «Титанике», все утонули, которые молились. Люди, которые стучали из подводной лодки «Курск», наверное, тоже верующие были. Что-то, наверное, плохо верили, плохо молились. Плохо молились раковые больные, плохо молились их родственники. И вся эта истерия насчёт «молитесь сильно, и вам что-то будет» – это неправда, а все хотели получить рецепт. Помните, с чего началась эта история? Христос возвращается с Фавора после Преображения (хотя библеисты говорят, что это был Ермон, ну да ладно) и видит, что ученики, которые не пошли (Он же взял только троих), не могут справиться с бесноватым отроком. И Он исцеляет бесноватого отрока, а они Его спрашивают: «Как это возможно?» Они хотели знать, как это делать. Он им говорит: «Это возможно только молитвой». А молитва – это как раз то, что ничего не гарантирует – в этом смысле «это возможно только молитвой». Потому что если бы молитва гарантировала, я думаю, что они молились. И даже если они не молились, то я думаю, что все те, кто потом бы молились, всегда исцеляли бы всех от всего.
Понимаете, люди составляют вокруг Бога рассказы про то, как у них поломалась лопата, и Бог её починил. В интересном старом фильме Мартина Скорсезе «Последнее искушение Христа» идут апостолы и мечтают: «Когда будет Царствие Божие, у меня будет больше всего овец». – Другой говорит: «А я больше всего рыбы наловлю, у меня будет рыбы больше всего». – А третий говорит: «А я хочу быть священником, чтобы отправлять службы». И вот такие маленькие мечты маленьких людей, они все нанизываются на Бога, который нас любит. И каждый хочет, чтобы в рассказе Евангелия было и про его чаяние: и про то, что он ехал на машине и наехал на гвоздь, но колесо не спустило; и про то, что на предприятии, на котором он работал, он стал директором, и без коррупции всё процветало. Знаете, такие маленькие-прималенькие, – и Евангелие напичкано этими человеческими мечтами. Создаётся впечатление, что те, кто писали, каждый дописал: «А можно и мне? У меня ещё вот такая мечта есть». Мечта про то, чтобы исцелялись все бесноватые, все больные, сумасшедшие, все бедные становились, наверное, среднего класса или что-то наподобие. Если на свадьбе не хватает вина – ничего, мы его сделаем. Подождите, а может ещё им не хватает стиральной машинки? Может, Ты и это сделаешь? А что, нет? Ну, конечно, часто бывает, что не хватает молодоженам, где жить. Тут – бац! – и квартира появилась. О, хорошее Евангелие! Какой позор. Видите, во что люди превратили богопочитание? В какой-то клондайк, заказывающий свои маленькие мечты, вплоть до стиральной машинки или вина, которых не хватало на свадьбу. А у кого-то было зрение плохое – зрение исцелили. Замечательно. Думаешь: «Боже мой, действительно, исцелили зрение»…
Так вот, возвращаясь к большой теме. Если мы читаем Евангелие в Великом посту, мы должны пересматривать ситуацию, в которой находимся. Мы не можем действительно охватить евангельские рассказы. Это не наши мечты, это какие-то дальние мечты. Если бы мы свои мечты писали, вообще претензий бы не было. Но я хочу сказать другое, я хочу сказать, как мелко мы Бога оцениваем. Как дёшево размениваем присутствие Божие на исполнение своих жалких маленьких желаний. Да, у нас других нет и никогда не будет, но тем не менее. Если бы таракану явился сам Бог, таракан бы пожелал быть крупным тараканом, самым крупным в той щели, в которой они набились. А тля желала бы сидеть на самой лучшей веточке. Ну разве это использование Бога? Это разве достойно Бога? И если мы соприсутствуем с Богом, то может быть, мы перестанем загадывать желания и читать книжки про то, как они, загаданные, сбылись? Просто побудем рядом с Ним, ничего не спрашивая Его. Помните, одна из сцен в Евангелии от Иоанна? Когда они Его опознали, ловили рыбу, и Он их пригласил, и они ели. Он говорит: «Придите, обедайте», – и никто Его не смел ни о чём спрашивать. Вот этот момент оцепенения от присутствия – никто не мог спрашивать даже ни о чём. Было достаточно самого присутствия. Потом начали спрашивать: «сей же что?», «а куда мы пойдём?», «а чем всё закончится?» И дальше Он начал рассказывать всякие небылицы. Вот не спрашивали бы, и осталась бы вот эта благоговейная нота, благоговейное соприсутствие.
Я думаю, в нашей жизни соприсутствие с Богом есть самая большая ценность. И не будем разменивать, как говорил Высоцкий, «миллион по рублю», не будем разменивать присутствие Божие на всякие наши мелкие выгоды. Будем о выгодах мечтать отдельно, а присутствие Божие благоговейно нести отдельно. Чтобы нам не менять миллион по рублю и не разбить драгоценную вазу на мелкие красивые кусочки.