Притча о блудном сыне читается незадолго перед началом Великого Поста, и её общий смысл – покайтесь, возвратитесь к Отцу. И вот люди стараются каяться, стараются возвратиться к Отцу и через год обнаруживают себя ровно в той же ситуации, и снова нужно каяться и возвратиться к Отцу, и так до бесконечности. Проблем здесь несколько, потому что, когда мы слышим «покайтесь, возвратитесь к Отцу как блудные дети», мы не знаем, собственно, а к чему нужно тут возвратиться? Потому что люди возвращаются к своему неофитству, пытаются вернуться. Но неофитство – это такая религия, которую нельзя вернуть. Люди пытаются вернуться к какому-то периоду своей духовной жизни, своего духовного опыта, который они незаметно для себя канонизировали, хотя сами, когда жили в тот период, так не ощущали. И вот оказались в такой ловушке: когда человек пытается вернуться в тот период святости, который не был периодом святости, он возвращается в этот период и опять повторяется то, что он оказывается блудным сыном. То есть люди возвращаются в своё прошлое, чреватое грехом. И что значит «вернуться в прошлое»? Человек, который верил, когда ему было 25 лет – не может так же верить, когда ему будет 50 лет. Не потому что он хуже, а потому что ему просто уже 50 лет, это другая вера, мы не можем вернуться в ту же веру. Как говорил товарищ Гераклит: «Не может человек войти в одну и ту же реку дважды». И получается, что эта притча вынуждена повторять себя много-много раз, потому что она порочна, она составлена с призывом к реверсивному покаянию, то есть покаянию, которое повторяется снова и снова. Мы бегаем по кругу и называем это «духовной жизнью». Может быть это и есть духовное движение, но движение по кругу.
Проблема двух сыновей, которые описаны в этой притче (кстати говоря, притча – это не проповедь, это приглашение подумать) в том, что никто из них не умеет жить с отцом по-нормальному, оба они несчастны, и наша проблема в этом же. Проблема в том, что сын блудный возвращается к отцу, и я даже не знаю, поздравить с этим отца или нет, потому что сын блудный ушёл, чтобы всё иметь задаром, скажем так, а вернулся, и оказывается, всё задаром и здесь дают. Он не научился производству удовольствия – как получать удовольствие, находясь с отцом. Потому что не будет отец каждый день ему закатывать эти пиры, потом наступит завтрашний день, из которого он так же захочет убежать. И старший сын не умеет жить с отцом – он с ним живёт, но он ропщет на него, он с ним живёт, но он не получает радости. И вот проблема этих двух сыновей в том, что они не умеют жить с отцом, им нельзя возвращаться. Если бы старший ушёл, потом вернулся, младший ушёл, потом вернулся – смысл? Они всё равно с ним не умеют жить, хоть бы они сто раз вернулись, хоть бы они миллион раз знали, что они кошмарные, блудные, уродливые дети. Мало знать о себе, что ты нехороший, плохой, мало каяться – покаяние здесь выступает как совершенный подлог, как то, что мешает нам понять, что не в этом проблема. Проблема не в том, чтобы понять, что мы плохие, а в том, чтобы научиться жить с отцом так, чтобы от него не хотелось убежать. Или научиться жить с отцом так, чтобы на него не хотелось роптать, как это делает старший сын. Что значит «научиться жить с Отцом»? Вот здесь-то надо покаяться. Не покаяние, отсылающее в прошлое, а покаяние, созидающее будущее. Мы должны придумать, как жить с Богом так, чтобы от Него не страдать. Кто-то, может быть, будет обращаться к Богу пунктирной молитвой, кто-то будет считать Его воздухом, своей радостью, вдохновением своей жизни, кто-то будет считать Бога временем, которое ему дано, чтобы не проронить это время сквозь пальцы, и таким образом будет счастлив с тем временем, которое Бог даёт. Кто-то найдёт какой-то для себя лично образ, чтобы пребывать с Богом и не пытаться от Него уйти, в этом вся проблема.
Вот, почему я назвал эту притчу недописанной, приглашением к мысли, – потому что притча заканчивается на самом интересном месте – а что будет на следующий день, что будет дальше? Как будут жить эти два брата? Как первый будет работать? Он же не хотел работать с самого начала. Что, захотел? Так не бывает. И вот в течение поста, когда он начнётся (можно и до поста), надо нам найти этот путь, по которому мы не будем тяготиться существованием Бога, мы не будем говорить Богу: «Я исполнил все Твои заповеди», или в покаянии говорить: «Я не исполнил твои заповеди», – да Ему по ходу всё равно, судя по этой притче. А сыновья как-то очень неправильно понимают отца. И слушатели тоже поскользнулись на том, что они не могут понять, в чём цимес этой притчи. Да в том, что здесь нет правильного понимания. Правильное понимание мы сами должны придумать, его не может существовать в круговой модели духовности. Кстати говоря, я думаю, что некоторым людям другой модели духовности и не надо, они бегают по кругу и думают: «Ну, это же и есть, собственно говоря, духовная жизнь, я как каялся 20 лет назад, так каюсь и сейчас. Эх, молодость, от юности моея мнози борют мя страсти». А уже не борят некоторых, и что теперь? Я вот понимаю, что для многих людей именно одно и то же – это некоторая связь времён, очень сладенькая, хорошая связь времён, и они испытывают ностальгию по себе минувшим с их покаяниями и неделями о блудном сыне. Но это другое удовольствие, это не про то, о чём притча. Притча говорит о том, что отец живёт на своей волне, дети – на своей, и хорошо было бы, чтобы мы друг от друга не страдали, а только радовались.