О мытаре и фарисее – 25.02.2024

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Притча о мытаре и фарисее невероятно богато, невероятно щедро наделяет нас тем, что Бог нам желает передать. Но часто мы, толкуя эту притчу, увлекаемся противопоставлением мытаря и фарисея, или же объединением мытаря и фарисея, говоря о том, что мы нагрешили как мытарь, а чварливы как фарисей. Ну и в общем получается, и мытарь, и фарисей – они теперь стоят по одну сторону. Но мне кажется, в этой притче надо искать то, что в ней не подано в тексте. Для этого существует притча, чтобы слушатель сделал следующий шаг – не искал в самом тексте ответ, а понимал, что текст – это просто трамплин, это то, что ему дано как решение задачки. И вот эта притча действительно начинает с противопоставления мытаря и фарисея, и в этой противопоставленности, в этой оппозиции праведеника и грешника, или настоящего праведника и ненастоящего праведника теряется вся жизнь, уходит мимо этой бинарной оппозиции, потому что в основном-то люди не живут этим напряжением, часто люди просто индифферентны к этой теме. Мы, например, не являемся мытарями или фарисеями, то есть мы не находимся ни в одной из позиций, поэтому притча как бы проходит мимо. Мы занимаемся чем-то другим, мы увлечены чем-то другим: у нас просто богослужения, у нас радость встреч, кто-то живёт с Богом, как бы событийствует с ним, то есть Бог проживает его собственные эмоции. Мы говорим: «Господи, как хорошо, что я проснулся, как хорошо, что я иду по улице», или: «Как плохо, что я споткнулся». То есть это не мытарь и не фарисей. Есть люди, которые горячо увлечены, но чем-то другим – не поиском праведности и не самопохвалением в этой праведности. Понимаете, насколько узка эта притча? Она не затрагивает почти никого из нас, если брать вот эту бинарную оппозицию, то есть, если мы берём вот это противопоставление. Опять же, если мы следуем за противопоставлением, мы видим, что эти две фигуры мытаря и фарисея – они взаимопересекаются, они взаимотворят друг друга, потому что фарисей бы не был фарисеем, если б не было мытаря, ведь он даже его упоминает, говорит: «Я не какой-нибудь плохой, или как вот этот мытарь», его праведность рождена мытарями. Он для того, чтобы над ними как сёрфингист на волнах прыгать, чтобы над ними возвышаться, он и есть фарисей ради мытарей. А смиренная молитва мытаря – она рождена фарисеем, потому что мытарь не смел пройти дальше храма, он видел, что есть молитвенники настоящие, а вот он-то не настоящий. Поэтому эти два персонажа всегда будут поддерживать друг друга, они взаимопересекаются, и если мы поддержим одного из них, он притащит своего друга. Если мы будем ратовать за мытаря, он притащит фарисея, потому что мытарь в нём нуждается, мытарь ради него смиряется. Ведь мы тоже думаем, что мы-то «не очень» молитвенники, потому что есть «очень». А если бы Бог нам открыл, что мы и есть самые передовые молитвенники вселенной – мы бы тогда не могли молиться молитвой мытаря. То есть нам образуют пространство молитвы эти фарисеи, дутые индюки, разряженные в парчовые одежды, проповедники покаяния.

Старец Иаков Эль-Биаский написал такое сочинение – «Фармакон» называется. Фармакон – это лекарство, которое одновременно может быть и отравой, ядом. И вот эта причта – это фармакон. Если она призывает к смирению и покаянию – это польза. Но когда к смирению и покаянию призывает какое-то чучело разряженое, которое не то, что не смеет взирать – он вышел из алтаря, из святая святых (если мытарь не может даже войти в церковь, то тот, кто рассказывает о том, что надо быть как мытарь – выходит из святая святых) – это же абсурд! И вот тогда притча становится ядом, тогда она превращает мытаря в эмблему фарисеев, тогда мытарь становится просто частью речи напыщенного индюка, стоящего на две ступеньки выше, чем все остальные. И эта картина повторяется из года в год, и мы продуцируем не мытаря, а саму картину, мы воссоздаём ситуацию, создаём мытаря, фарисея, храм и пространство, в котором эта картина каждый раз повторяется. Но мы не будем противопоставлять эти вещи, а объединим мытаря и фарисея. Что их объединяет? Объединяет их много чего: они, например, думают, что знают Бога и поэтому мытарь – мытарь, и фарисей – фарисей, то есть фарисей считает, что Бог щепетилен, очень внимателен к мелочам, и поэтому он ему перечисляет: в субботу пощусь два раза, а десятину даю даже из тмина и мяты (то есть самую мелочь) – Богу по идее должно бы это понравиться, потому что фарисей представляет Его «так себе», он Его как бы знает. Мытарь не менее самоубеждённая личность, потому что он считает, что Бог на него злится, он знает, что Бог на него злится. Откуда они всё знают? Эти люди попридумывали себе богов, а эта придумка делает их мытарём и фарисеем. Если бы они были смиреннее, то ни мытарь не был бы мытарём, ни фарисей не сделался бы фарисеем, они бы сказали: «А я не знаю, как Бог на меня реагирует». Перечислять ли Ему свои добродетели или свои грехи – я даже не знаю, может Его не интересует ни то, ни это.

И вот убеждённость в том, что мы знаем Бога, рождает испуганного мытаря и рождает фарисея, который как-то удовлетворился. И оба эти персонажа очень близоруки, им нет дела до Бога, они рассматривают только себя. В центре внимания мытаря – кто? Мытарь. «Я хуже, я плохой, я такой, я сякой». В центре внимания фарисея – фарисей: «Я не такой как те, я такой как этот». Они не интересуются Богом, к Которому пришли, они близоруки, поэтому это их объединяет. Ещё они считают, что они знают не только Бога, они знают себя. «Уж я-то настоящий грешник!» – заявляет мытарь. «Уж я-то настоящий праведник!» – заявляет фарисей. Они знают себя. Сейчас, конечно, о современные знания о том, что такое личность разбивается всякая попытка видеть свой субъект прозрачным для себя, то есть мы не особо себя знаем. Потому что мы хорошо знаем, что от нас требуется, и хорошо знаем, что мы о себе фантазируем. Таким образом, мы знаем систему оценки, но не знаем систему оценки чего. Человек говорит: «Моё самочувствие соответствует Евангелию», а другой говорит: «А моё самочувствие такое, что я не соответствую Евангелию». Что они знают? Свои самочувствия. А на завтра у них будет другое самочувствие. Но они так и не узнали себя, потому что Бог, Который рассказывает эту притчу, в конце притчи сделает вывод, который лишает этого знания – они оба не так молились, не то знали. И вот оба они идут вслед за подлинной праведностью, у них у обоих в голове есть не только позиция, что они знают Бога, знают себя, но они ещё знают, что такое подлинная праведность. Один считает, что он знает, что такое подлинная праведность, но просто ему далеко до неё, поэтому он не смеет очи на небо возвести. Другой тоже знает, что такое подлинная праведность, но уже почти к ней приблизился, можно сказать. Но когда мы пойдём вслед за этими двумя идиотами за подлинной праведностью, то мы увидим, что она всегда рассеивается в тысячах условностей, добавок, она всегда откладывается. В конце-концов, в православии популярна фраза, что Бог и в ангелах своих узревает несовершенство. Нам не дойти до этой точки, которую мы себе нарисовали на носу, потому что сколько бы мы не шли, подлинная праведность всё равно оказывается устроена так, чтобы мы её не достигли. И вот, самый важный момент в этой притче (что, опять же, объединяет мытаря и фарисея) – это то, что они оба молятся Богу, Которого тут нет. Вот нет прямо тут, Он как-то удалён, Ему нужно посылать какие-то такие месседжи – сидит фарисей, говорит: «Я то-то, я пощусь, я такой-то», он как бы пишет письмо. Мытарь тоже бьёт себя в грудь и тоже посылает скорбную телеграмму Богу, коротенькую, но Бог всё равно удалён. И вот эта удалённость Бога от этих двоих персонажей порождает множество смыслов, интерпретаций: а кто такой Бог, какой Он, может Он злой, может Он добрый, может Он щепетильный, щедрый, милостивый… Эти интерпретации рождаются именно от этого напряжения, как струна, натянутая между точкой А, которая – «мы», и точкой В, которая – «Бог далеко». Накапливаются тысячи смыслов, тысячи значений, и, накопившись как груда чего-то большого, она обваливается.