Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
На Прощёное воскресенье всегда Церковь служит своеобразный чин прощения, и каждый раз, когда мы пытаемся исправиться, мы оказываемся в каком-то порочном кругу, который направляет нас уверенно и твёрдо, но по кругу. И надо бы нам подумать об этих словах Христа, которые Он добавляет к сегодняшнему зачалу: «Если око твоё светло, то всё тело твоё будет светло, а если око твоё тёмное, то всё тело будет тёмное», то есть как бы через глаза как через окна поступает свет, и нам светло. Как сделать око своё светлее? Ведь раньше люди мыслили более магически, чем сейчас, они считали, что если человек будет меньше кушать или хотя бы не будет есть мясного, яичного и молочного, то его око станет светлее, потому что ему мешает сытость, довольство, плотяность. Люди полагали, что там, за плотью, есть томящийся дух, и они пытались высвободить его из-под влияния плоти. Такое было представление — мы должны быть благодарны монахам за то, что они указали на то, что это представление ложное. Если осуждающего человека не кормить, то он будет ещё больше осуждать, он будет осуждать практически всех, и даже себя в том числе.
Как же нам высвободиться из-под этого? Почему человек осуждает? Потому что у него есть такая модель поведения, модель реакций. Мы вообще осуждаем или не осуждаем, просто потому что в нас заложены такие модели. Люди раньше верили в то, что есть святая земля, есть святые источники, а есть тёмные источники, есть проклятые дома и селения — люди раньше верили в такое, — а есть благословлённые дома и селения. И исходя из этих моделей, они поступали, действовали и жили. Поэтому око — это модель мировосприятия, то, как вы воспринимаете, через какую идею вы воспринимаете чужое поведение. И если вы будете считать, что в этом свете есть поведение, вдохновлённое дьяволом, а потом дьявол магически уходит от этого человека, и человек остаётся один и говорит: «Извини, Вася, я согрешил, меня дьявол искусил», — ну, естественно, что мы должны сказать: «Да, Вася, ты не виноват, потому что магия прошла». А если мы предположим, что мы просто неправильно интерпретируем события? То есть это Вася просто агрессивный, ему надо было установить свою доминантность в обществе, и он вас побил. А причём здесь дьявол? Ему надо как-то выживать в этом обществе, и он решил за ваш счёт это сделать.
И вот если вы понимаете чужое поведение — вам не приходится его великодушно прощать, это уже не прощение, это что-то другое, это — понимание. В XX веке очень много мыслителей стало задумываться о понимании другого человека. Нам бы понять другого, его инаковость. Максимум, на что люди способны — это поставить себя на его место, но опять же — себя. Но он — это не мы, тот, кто нас обидел, и мы не можем, поставив себя на его место, правильно понять его поведение. И вот Бог как бы на нас смотрит и говорит: «Ты прощаешь его?», мы говорим: «Да, я прощаю», — «А ты понимаешь его?» — «Нет, не понимаю». Значит, ты постоянно будешь его прощать, вот он, этот самый порочный круг. Если мы не понимаем чужого поведения, мы объясняем это дьяволом, мы объясняем это испорченностью природы, ещё чем-то объясняем, и мы всегда будем вынуждены тужиться, чтобы простить. И поэтому оттого, что это тяжело, святая Православная церковь (благословляющая войны, это само собой) установила чин прощения, чтобы люди не пропустили день, в который надо прощать, а то можно пропустить, забудут простить и не простят… Прощение — это же отдельная операция. Прощение, когда оно вышло в отдельный акт, свидетельствует о том, что что-то не то с пониманием, раз нам нужен отдельный акт прощения. И вот мы на самом пороге Великого поста, но удручаться мы не будем, буквально через неделю уже Торжество Православия, и сегодня кающиеся завтра начнут кричать «анафема!», то бишь осуждать.
Так что наше покаяние — я в нём разочарован. Оно ни к чему не приводит, даже на примере любого прихода. Может быть, нам стоит просветить око своё, чтобы око наше было светлое. Или как апостол Павел говорил: «Что ты осуждаешь чужого раба? Он пред своим Господом падает, пред своим Господом стоит», то есть апостол Павел как бы говорит: да не можешь ты о нём судить адекватно, у него как бы своя религия, свой Бог, пред каким это «своим Господом»? Он ведь тоже христианин, и мы говорим: «Нет, один закон на всех». Павел пытается удержать нас и говорит о том, что мы не понимаем другого, и я говорю то же самое — в этом проблема, а не в том, что мы его прощаем или не прощаем. Если мы будем изучать с самого первого класса, где должен быть урок, который учит детей, что есть другие люди, а не только они, то есть другие типы поведения, другие формы социализации, другие формы сексуализации, другие формы сепарации (то есть отделения друг от друга, выставления дистанции) — все эти вещи могут быть другими, а не такими как у вас. Так вот, понимание другого — вот, что делает Бог. Бог понимает каждого из нас, поэтому не прощает никого, Он ни на кого не злится. И сегодня сказать «я вас прощаю» означает: «а я на вас злился». А что ты злишься? Ты уже умный должен быть, ты не должен злиться на то, что чужая собака на тебя налаяла — она же собака, тем более чужая. Ты не можешь злиться на то, что попугай раскидывает свои перья по твоей квартире, потому что он же попугай, ну что ты от него хочешь. И ты не можешь рассчитывать на то, что все вдруг превратились в тебя любимого, и поступают так, как ты бы поступил на их месте, ты, не стоявший ни минуты на их месте, не будучи даже женщиной ни разу. Зато мы легко судим друг друга, перескакивая эту невозможность, на которую указывает Павел. Как ты можешь судить другого раба (имеется в виду раб Божий)? Ты же ведь ничего не можешь понимать в этом.
И вот, апофеоз Прощёного воскресенья заключается в том суеверии, что люди думают, что надо прощать. Надо понимать, иначе прощать придётся долго, много и формально. Вы думаете, случайно формализм пришёл к нам в церковь? Нет, не случайно. Формализм — это попытка защититься от невозможности исполнить. Давайте исполним это формально — в положенный день по чину прощения архиереи, иереи, протоиереи будут говорить то, что положено говорить, и вы будете говорить то, что положено. Мы защитились от невозможности исполнить то, что нам сказали. Мне не за что вас прощать, и слава Богу, и мне не за что перед вами каяться. (И что я буду делать в конце этого богослужения? Вот что я буду делать? Я не знаю, я подумаю и что-нибудь придумаю.) Но вот этот чин спасает нас от этой травмы, от того, что мы не сделали того, что надо было сделать. Нет, мы сделаем то, что надо будет сделать. И этот формализм пришёл именно потому, что мы не понимаем порочность этой практики, она сама себя изжила, она уже говорит: «Я не могу существовать». Вот подрались вы с соседом, потом пошли, выпили мировую — это не покаяние, это установка уровня отношений. Никакого и там покаяния нет. А если вы хотите постоянно каяться — это означает, что вы говорите: «Пусть всё будет формально», потому что оно по-любому будет формально. Даже святые отцы, люди, которые искренно всю жизнь каялись — в них это вырождалось в то, что они каялись в каждой мелочи так, как будто они потопили корабль с пионерским лагерем, то есть они практически соглашались быть неадекватными. И это цена аскетической ошибки, которая входит и уже давно вошла в Церковь. Ещё раз говорю, XX век — это очень классный, интересный век, мы уже в нём не поживём, но он обратил внимание на проблему — задумайтесь, стоящий рядом с вами, может быть, по-настоящему другой. Совсем другой, а выглядит так же, говорит на том же языке, но у него другие акценты, другая история жизни, он иначе приспособился. Это как разные растения: мы можем ругать какое-то растение за то, что оно не цветёт, а другое за то, что оно засохло, а хвалить третье растение за то, что оно цветёт — это будет так же умно, как каяться по Прощёным воскресеньям. Здесь нужно посвятить 47 дней поста попытке посмотреть на мир иначе. Это сложно, всегда по-настоящему сложно — это вам не колбаску не есть, это действительный призыв.
Постарайтесь понимать поведение другого, записывайте в тетрадке: «Я сегодня подумал, что этот человек — плохой, а значит, я его не понял. Он очень агрессивен, он очень нечестив». Ну, например, человек матерится… Если бы я матерился, это означало бы потерю благоговения и культурную деградацию, вы бы сказали: «О, Рубский начал материться, это же означает что-то очень плохое». Да, это означало бы что-то плохое. Но если какой-нибудь Вася из пятого подъезда матерится — это же совсем другое, может быть это его вершина, может быть он так выражается, и это тоже ничего? Может быть, мы научимся немножко давать место другому, давать пространство чужому. Не в смысле потакать, я говорю — сначала нужно понимать, что вот этого человека надо убить, потому что с него ничего не выйдет. Может быть, вы ошибётесь в этом понимании, но попытка понять всё равно должна быть. А то превратили мир в чёрных и белых, орков и эльфов, и т. д. И конечно, в таком чёрно-белом мире через неделю мы будем говорить: «Славься, православие, долой все ереси!» А вы поинтересовались, как еретики пришли к ересям? Вы посидели вместе с ними часов 500 за их трудами, чтобы прийти к их ересям, или вы просто, потому что они плохие, потому что вы хорошие?
Пока православие провозглашает чин Торжества Православия — оно слепо, оно не видит и не хочет видеть ближнего. А его, между прочим, кроме «видеть» нам заповедовали ещё и «любить». Гораздо легче любить, когда ты не видишь, и вот по этому пути пошли люди, они приписывают друг другу святость, когда друг друга не видят, именно поэтому у нас все святые уже покойнички — хорошие, но покойнички. А ты скажи в лицо человеку: «Ты святой». Давайте считать друг друга святыми, не всех, ну, можно меня и пономарей, например. Видите, уже не получается. Потому что мы выдумали любить того, кого не видим, любить фантом. А мы понять не можем ближнего, а уж тем более любить реального ближнего. Вот такая задача на Великий Пост. Нет, те, кто не хотят идти по этому пути, могут не есть колбасу, я же не против. Отложите колбаску в сторону, сальцо, яичное, молочное, тортик сделайте, назовите «На Пасху. Не трогать!», и всё, и это будет хороший пост. Но если кто понял задачу, то, я думаю, эти 47 дней пройдут под знаком апостола Павла, который почему-то считает, что мы не можем судить друг о друге адекватно.
ПОСЛЕ ОТПУСТА:
Спаси Господи всех, кто пришёл получить благословение Божие на этот путь, путь покаяния, как понимали его ранние христиане: покаяться означает перемениться. Перемениться в чём-то очень существенном, очень важном. Мы тянем за те рычаги, что нам доступны, чтобы повлиять на это важное в нас. Но нам очень сложно, и поэтому нам гораздо легче воздержаться от пищи, это тоже полезно. Апостол говорит о том, что, кто ест, да не осуждает того, кто не ест. Поэтому те, кто будут есть в этом посту, не могут осуждать другого, опять же по той же причине — потому что он пред Господом ест. Один пред Господом ест, другой пред Господом не ест, так как будто Господь заповедовал «делай, что хочешь» — этот решил так, а другой решил ровно наоборот. И не нужно, чтобы один другого прощал, нужно, чтобы один другого понял, что тот пред Господом поступает так, как считает важным для него — для их отношений с Богом очень важно так именно поступать. «Каждый, — говорит апостол Павел, — поступай по удостоверению ума своего. Кто-то постится, кто-то не постится, пища не приближает нас к Богу, пища не удаляет». И вот эта вот сегрегированность, отделённость друг от друга — она холодит нас, мы говорим: «Нет, мы хотим быть едиными, мы хотим быть вместе, мы хотим вместе каяться, вместе радоваться, вместе Пасху встречать». Но есть асинхрония, есть ситуация, где не можем мы что-то делать вместе. Например, мы не можем вместе каяться — мы же не топили вместе котят чьих-то, мы вместе ничего не делали, чтобы вместе каяться. Поэтому так получается, что желание быть вместе не всегда возможно, поэтому, если у кого есть на сердце тяжесть, тот пусть кается, если у кого есть на сердце лёгкость как у меня — тот не кается. Например, перед вами я не вижу, в чём мне каяться, и я не вижу, чтобы у кого-то из вас было, в чём передо мной каяться. Может кто-то и имеет против меня помышления, пусть себе кается тогда, или мне кается. У меня никакого помышления против вас нет, я очень добр к вам, расположен. Это потому что мы вместе идём в одной лодке, это не потому что я добрый. Все, кто гребут в одной лодке, друг друга любят. Помните, Христос даже ёрничал над этим: «Если вы любите любящих вас, какая вам с этого благодать?», то есть вы просто-напросто отражаете ситуацию.
А когда мы хотим сегодня войти в пост, мы должны сказать: «Господи, благослови каждого из нас, каждого на свой путь». Кто-то решит заниматься протиранием очей, Бог говорит: «Если око твоё светло, то весь мир светел будет». Ну давайте протрём эти очи, они же у нас тоже какие-то не такие. А другой говорит: «Нет, я просто плотяной человек, мне нужно хорошенько ударить по плоти, я буду меньше есть, смотреть телевизор и т. д.», — тоже очень хорошо, если человек в такой мифологеме находится. Один в одной мифологеме, другой — в другой мифологеме, это как два ребёнка, играющих в две разные компьютерные игры: ну, например, один на море плавает, другой побеждает драконов, и оба они занимаются увлечённо своими занятиями. Родитель — это тот, кто даже не смотрит в монитор, он всё равно любит этих детей, успешно они играются или не успешно и в какую игру — неважно. Я думаю, что Он нас с вами обнимает ещё до нашего покаяния и вне нашего покаяния, и если мы к концу поста будем немножко понятливее, немножко мудрее в том плане, что другой человек не нуждается в том, чтобы мы его великодушно прощали, он нуждается в том, чтобы мы его правильно поняли и в какой-то степени посочувствовали, в какой-то степени соприсутствовали его жизни, потому что мы его понимаем, мы понимаем человека. И если будет так, то мы будем ближе к Богу, который понимает всех. Мы будем понимать на 15 человек больше к концу поста. Такая высокая планка — на 15 человек больше понимать к концу поста. Так что простите, благословите, и чтобы не быть формальным, я прощения у вас не прошу, но если у кого-то из вас есть грех против меня, то вы, конечно же, можете попросить у меня прощения. Почему? Потому что, знаете, когда болит, люди вскрикивают, когда больно. И вот просить прощения — это свидетельствовать о внутренней травме, внутреннем дискомфорте. Человек говорит: «Мне больно, я на вас злился, я на вас злюсь, я вас презираю». Да, это неприятно. Честно говоря, если кто-то презирает — это же неприятно, лучше относиться более с пониманием.
Сейчас у нас будет Масленица, мы будем кушать блины. Мне бы хотелось вообще с вами провести целый день. Представляете себе, такой вездесущий: вы идёте домой, дома жуёте масло и блины, и вечером, и на ночь, и Рубский рядом сидит и говорит: «Да, очень хорошо», то есть вот это было бы классно, чтобы присутствовать в этом дне. Есть определённое предвкушение, и оно даже лучше, чем тортик. Предвкушение торта лучше, чем тортик, особенно, если тортик вы купили на вокзале. Так и здесь — предвкушение может быть тоже очень важным, и хочется быть в предвкушении вместе с вами, поэтому эти блины будут олицетворять не то, что мы наедаемся как не в себя, как сумасшедшие, а то, что мы хотим подчеркнуть, что мы все находимся напередодні, то есть в предвкушении перед тем, как это что-то начнётся, что-то важное. Ну а через неделю будем уже говорить «слава Православию», потому что кто нас ещё прославит, кроме православных? Поэтому у нас нет другого выхода, мы сделали чин Торжества Православия, чтобы хоть кто-то похвалил православие. А кто же ещё его похвалит, кроме нас? Так что вот такие дела. Всех благословляю, всех и каждого на пост!