Притча о Страшном Суде на протяжении многих десятков и сотен поколений была лейтмотивом для подлинного трепета пред Богом, подлинного страха, лейтмотивом преданности Богу. И да, современники наши – в основном, либералы, модернисты – они стараются ухищриться каким-то способом, чтобы сказать об этой притче иначе. Они пытаются обращать внимание на то, что здесь Христос крайне милостивно обходится с теми, кто спасён, и крайне мало требует. Но общая арка – это общерелигиозная арка – она всё равно соблюдается. И древние египтяне описывали красочно последний суд и взвешивание на весах, и древние зороастрийцы – переход по Тонкому мосту, и так далее.
И сегодня нам нужно подумать о тех, кто вдохновлялся этой притчей, о тех, для кого она была действительным свидетельством об Отце. Об Отце, который спокойно, бесстрастно говорит: “Идите вы в муку вечную, про́клятые”. И миллиарды людей под жесточайший вопль отправляются в незатухающий огонь со своими несгорающими телами. Понимаете, не надо быть каким-то Джоном Боулби, чтобы понимать, что у этих людей тип привязанности к отцу, вообще представление о том, какой должен быть отец – оно вот такое. Мы с вами выросли в другой культуре, нам иногда сложно понять, как можно так думать об отце. Но те, кому адресована была эта притча, и те, кто её приняли, и те, для кого она стала вдохновением, воспитывались в другой среде, в другой культуре, в других семьях – там, где отец наказывает и спокойно проклинает, если вы поступаете неправильно. И вот такому человеку, конечно, мы должны протянуть нашу руку любви, мы должны понять предыдущее поколение христиан. Мы должны быть с ними в тот момент, когда они одобряют эту притчу. Святые отцы поясняли, что специально Бог восставит умерших в телах, чтобы этими телами потом их мучить вечно. Эти тела не будут сгорать в вечном огне, они будут бесконечно агонизировать, потому что всеблаженный и вседовольный Бог так хочет, потому что Его это устраивает. Он же всеблаженный и вседовольный! Попытайтесь вернуться в ту семью, где это нормально. Попытайтесь побыть в том сообществе, где нормально то, что я сейчас говорю. И тогда мы почувствуем, что – да – мы оторвались от корней. Так получилось, что сегодня отец, даже который собаку-то выгоняет, потому что она неправильно себя ведёт, может вызвать порицание. А уж тот, который жжёт своих детей за действительно неправильное поведение, конечно, никак не может считаться эталоном.
И вот этот разрыв, который есть между нами, его-то и нужно преодолеть. Потому что подготовка к Великому посту, которая идёт сейчас, и эта притча не случайно читается, она нас готовит к Великому посту, – это подготовка к тем лейтмотивам, которые будут на богослужении превалировать. Это лейтмотив строгого Судьи, лейтмотив совершенно принципиального Бога, который, если увидит, что вы не очень-то искренне каетесь, не примет покаяние. Который, если увидит, что мы недостаточно выжимаем все наши возможности, не примет наших постных деяний.
Если мы вернёмся в атмосферу этой притчи, ведь не Христос придумал идею Страшного Суда, идея Страшного Суда была в дохристианских религиях очень сильно развита. Если мы вернёмся в атмосферу тогдашней религиозной культуры и мышления, то мы почувствуем, что – да – мы, как те дети, которые выросли в благополучных семьях, отличаются от детей, которые выросли в семьях тиранов, садистов, – это разные дети. И между ними, как правило, была классовая неприязнь, непонимание. И если мы одна церковь, то мы должны принять наших предков, наши предыдущие поколения и сказать: “Да, действительно, на Бога можно смотреть и так”.
И мы не берём ниоткуда образы Божии, кроме как из собственного сердца, из собственной души, почти из собственной мечты. И когда мы осозна́ем это, тогда всё богослужение будет нам понятно. Оно станет для нас родным. И когда мы почувствуем, что Бог требует от нас покаяния: “Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче”, – поётся на богослужении, – я пла́чу, я стою и прошу прощения: “Господи, прости меня”. Мы будем понимать, что вот этому Богу это именно и надо. Потому что есть действительно конфликт, когда мы слышим тексты и задумываемся, как либералы, модернисты, обновленцы: а действительно Богу это надо? А вот чтобы об этом не задумываться, нужно принять эту притчу. Точнее, не притчу, а даже сам каркас. Сколько бы мы не соглашались с тем, что Христос готов помиловать за чашку воды, действительно готов помиловать за то, что вы пришли к кому-то в больницу, но каркас остаётся прежним: но Он готов и осудить за то-то и то-то.
Я думаю, что наш поиск самих себя обнаружит ещё и этого нашего субъекта, то есть человека, который понимает, что такое бояться Бога, понимает, что такое “ужаснуться от Отца”. Вы никогда не ужасались от своего отца? У вас, может быть, нет такого опыта. А если был бы, то вообще эта проповедь была бы лишней. А так как у нас у многих нет опыта ужаса от своего отца, то нам очень сложно это понимать. И ещё раз скажу. Если мы не примем эту притчу именно так, как она дана, мы вряд ли поймём дальнейшее великопостное богослужение. Мы вряд ли поймём Канон Андрея Критского. Нам будет тяжело. И вот чтобы нам было легче, предлагается святой Церковью вот эта притча.