Когда мы говорим о прощении, всегда чувствуется, как под этой маленькой льдинкой тает основание, и скоро у этого слова вообще не будет никакого значения, особенно в стане верных, в стане православных людей, понимающих что-то в духовной жизни. Потому что когда люди прощают, но не понимают, то они не прощают, они просто терпят.
А когда люди понимают процесс, который они прощают, то им не приходится прощать, потому что само понимание выступает вместо прощения и делает его излишним. Мы, например, не прощаем ёжика за то, что он колючий, и крысу — за то, что она кусается. Мы понимаем, что они так созданы, они иначе быть не могут. И поэтому мы не прощаем дождь за то, что он намочил.
Но для того, чтобы объяснить такую глубочайшую мысль, которую я только что сказал, нужно идти очень-очень издалека. Вот поэтому Христос и заходит издалека, и говорит совершенно непонятную вещь, ни для апостолов, ни для нас, ни для кого. Он говорит следующее: если брат твой согрешает, то ты ему скажи, а если он скажет тебе «каюсь», то ты ему прости. А если он тебе семь раз на день будет говорить «каюсь», то ты ему семь раз на день и прощай. Звучит это ужасно нелепо, потому что это непедагогично. Это совершенно равнодушно к человеку, к тому, что с ним происходит, к человеку, который семь раз у нас просит прощения. Мы не вдаёмся в эти дела.
Так вот, самое главное — не то, что человек прощает или не прощает, потому что это слово умерло, его нет. Поэтому нет смысла говорить о прощении. Важно, из каких позиций он говорит «прощаю» или «не прощаю». Если человек говорит: «Я тебя прощаю, потому что Бог велел прощать», — то бедный этот человек, так как он вынужден прощать, потому что Бог его к этому понуждает. Он похож на уставшую лошадь, которая останавливается, дальше не может… но хорошая плеть заставляет её идти дальше, потому что лучше идти с усталостью, нежели стоять под плетью. И когда мы говорим: «Не могу больше! Я не могу этого человека прощать!» — заповедь нам говорит: если семь раз на день скажет тебе «прости», то мы его должны простить, семь раз на день. Если же человек не прощает, с другой стороны, но он не прощает его как свободное существо, и он его не прощает так, он говорит: «Почему я должен его прощать? Ведь эмоция гнева, возмущения, презрения, которые во мне возникают, Богом создана. Почему я должен её удерживать и сдерживаться? Нельзя же кашлять внутрь, нельзя чихать про себя. Так и нельзя держать гнев в своём сердце. Это вредно для меня, это бессмысленно. Лучше выругаться на человека, это будет свободнее», — говорит человек, который не прощает. Так вот это непрощение — ближе к человеку, чем прощение.
Тот, кто прощает, потому что Бог велел, не интересуется тем, что происходит с тем, кого он прощает. Ему всё равно, хоть бы это тумбочка упала, или человек согрешил, потому что Бог ему сказал: «Прощай». А что прощай? А почему прощай? Ну вот этот подсвечник сейчас упадёт. Мы его простим? Простим. А потом человек согрешит, мы его тоже простим. То есть не глядя, невнимательно к человеку.
А если человек его не прощает, другой персонаж наш? Он не прощает, потому что он, по крайней мере, знает себя, и знает, что в нём есть такие эмоции, такие настроения, которые лучше не удерживать. Лучше выпустить их. Тогда он быстрее поймёт согрешившего, потому что согрешивший согрешил, потому что у него тоже есть такие настроения. Он тоже не сдержался, допустил то, что в нём есть, допустил это к жизни. И таким образом, чем ближе мы рассматриваем человека, тем легче мы его прощаем, тем качественнее мы его прощаем, потому что мы его понимаем. А если издалека прощать, не понимая человека, то мы его и не прощаем.
Например, если человек не прощает другого, потому что тот нарушил закон, закон благочестия какой-нибудь, нарушил этику, то это непрощение — очень жёсткое непрощение. Потому что даже тогда, когда этот человек соблюдёт закон и соблюдёт этику, и тот не будет на него гневаться, он всё равно его не будет видеть. Потому что существует только этика, в которую вписывается человек или не вписывается. То есть в центре внимания у нас не человек, а этика. И таким образом, прощение и непрощение человека, исходя из того, что он нарушил закон благочестия, ничего не значит. Почему? Потому что мы не видим человека, мы не хотим его видеть, мы видим только этику, закон благочестия.
Вот как Христу объяснить эту мысль — о том, что на первом этапе человек не может прощать или не прощать? Он не может, просто он не способен на это. Он если прощает, то терпит. Если прощает, то снисходит. Знаете, как бывает, — прощение, снисхождение: «Ладно, ты идиот, я тебя прощаю», — или: «ладно, я великий подвижник, поэтому я тебя, грешника, прощаю». У нас нет даже модели нормального прощения. Поэтому что можно сказать людям о прощении, у которых нет модели прощения? Каждая модель влечёт за собой ещё больше проблем, чем непрощение.
Нужно войти в абсурд и сказать: «Прощай семь раз на день». То есть, вот эта проблемная ситуация, которая должна породить мысль, которая должна заставить задуматься. Что Он сказал? Как можно такое принять? И нужно ли это принимать вообще? А может быть, слово, которое Он употребляет — «прощение» — оно просто уже умерло. Поэтому куда его ни приткни, везде воняет. Как же можно простить человека, если ты его не понимаешь? Ты не можешь его простить. Ты можешь только сдерживаться, терпеть и нагнетать внутреннюю ситуацию. И не только внутреннюю, но и внешнюю. И возвращаясь опять — если ты его понимаешь, если ты разобрался в себе, если ты знаешь, что в тебе живёт и клокочет, если ты видишь, что он делает, и знаешь, что он это делает так, как и ты это делаешь, то ты его даже и не прощаешь, потому что ты видишь себя. Когда мы смотрим на себя в зеркало, мы себя можем… тут вот умирает это слово — «прощать», «не прощать». Что мы делаем, когда смотрим на прыщ, который на носу вылез? Мы себя прощаем или нет? Это глупо. Мы над этим работаем или не работаем. Но он вылез, и всё, это наше, оно есть с нами. Если наш ближний поступает неправильно, и мы его понимаем, тогда мы с ним обращаемся как с самим собой. Поправляем. Может быть, даем хороший совет. Может быть, ничего не делаем. Но здесь нет места для прощения. Вот почему Христос рассказывает вот эту притчу, какой-то такой приточный сюжет, который абсурден и непедагогичен.
Наша теория прощения вся завязана на поддержании статусов общества. И это слово рождено не духовностью, а бездуховностью. А духовность, то есть проникновение в другого, внимательный взгляд на ближнего убивает это слово. Мы не хотим смотреть на ближнего, мы его издалека или не прощаем, или издалека, не глядя, прощаем. Это бесчеловечно. Здесь нет человека. Мы его и прощаем не глядя. Может, там осёл стои́т. А мы его тоже прощаем. Какая разница? Это бесчеловечное христианство. Если мы хотим войти к человеку, всмотреться в него, там нет места прощению. Там есть понимание. Понимание.
И когда человек понимает другого — возвращаясь к евангельскому рассказу — то он понимает и то, зачем тот согрешает, и то, зачем тот кается. И он с ним. Вот тогда это возможно. Тот кается семь раз на день. И ты ему говоришь «аминь». Мог бы и шесть раз покаяться, ничего страшного не было бы. Потому что я понимаю то, зачем ты это сделал. И я понимаю, зачем ты сейчас оправдываешься. Я всё понимаю. Потому что знаю себя. И не боюсь смотреть в тебя.
Вот это заповедь, которая как бы вырастает из вот этой притчи. Она её спасает. А другие интерпретации, боюсь, её «прощают». Как бы говорят: «Да ничего, что Христос так сказал. Мало ли, что Он там сказал. Семь раз на день прощать — это глупость, конечно, но простим не глядя». А вот я не простил. Посмотрел внимательно. И выяснилось, что там всё-таки есть хорошая мысль: «Будь внимательным к человеку — и тебе не придётся его прощать».