Прозрение в бесконечность — 02.08.2022

Сегодня я хочу поделиться тем, какие мысли у меня родились во время чтения Евангелия, вчерашнего Евангелия об исцелении двух слепцов. Запись проповеди не получилась, а мысли всё равно уж куда-то надо девать…

Итак, исцеление двух слепцов — это скорее символический акт, нежели исторический, хотя историчность может быть совершенно стопроцентной, но она интересует евангелиста меньше. Здесь гораздо более важен символ — символ прозрения, символ осознания чего-то очень важного. Таким образом, исцеление слепых — это символ прозрения, осознания. Люди очень ценят осознание, потому что осознание — это и есть человек.

Иисус спрашивает этих слепцов: «Веруете ли, что я могу это сделать?» То есть Он возвращает их к предыдущему осознанию. Потому что с точки зрения механики процесс осознания состоит из сопоставления данных. Но если бы всем этим и исчерпывалось, человек был бы просто мега-супер тушканчик, потому что тушканчик — он тоже что-то осознаёт, тоже что-то с чем-то сопоставляет: где-то он видит тараканчика — он его догоняет, где-то он видит опасность — он убегает. То есть он сопоставляет данные и на основании этих данных осознаёт ситуацию и предпринимает какие-то действия. У человека всё иначе: не просто он превалирует суммой этих осознаний, а осознание человека раз за разом увеличивает область и глубину откровений и в конце концов приходит к бесконечному горизонту осознания, который никогда не будет осознан. Это делает осознание бессмысленным. То есть в такой геометрической прогрессии мы понимаем, что понимания нам не хватит — так мир глубок, так бесконечен, бесконечен Бог, которого мы впрягали в наши дела и думаем, что это Ему, наверное, приятно.

Бесконечен Бог, бесконечно Он глубок, перед Ним мы выплясываемся с бубном… извиняюсь, с кадилом, и думаем, что этим Ему угождаем. Бесконечен человек, которого мы воспринимаем или как соратника, или как супостата, и на этом основании думаем, что мы разбираемся в людях. Это осознание выводит человека на горизонт той ситуации, где он просто перестаёт заниматься процессом осознания, он отменяет его. Тем не менее, люди любят сам момент продвижения вперёд, и христианство рождается в ту эпоху, когда люди уже соперничают мыслями. То есть оно застаёт не ту или иную мысль, а соперничество мыслей, и в этом есть большая разница, потому что мы очень редко мыслим, потому что пытаемся быстрее-быстрее произвести какую-то мысль, чтобы этой мыслью победить другую мысль — победить католиков, протестантов, атеистов, неверующих или опаздывающих на богослужение.

А когда же мы мыслили сами по себе? Вот помыслить мысль как таковую, без того чтобы её кому-то предъявлять — это добродетель философа в основном, ну и всяких там мыслителей из шестой палаты, естественно. Так вот, христианство пошло по пути конкуренции мыслей и представило просто свою линейку, свою шкалу соревнований. Потому христианству, собственно, всегда нужен оппонент, потому что оно само воспринимает себя как реформацию иудаизма. Если оппонента нет, православные, откопают его в веках, расскажут, как это бывает в день Торжества Православия, и он будет анафематствован всё равно. То есть мы в этом случае не мыслим, а боремся с мыслями, и потому наше мышление почти никогда не бывает свободным от соперничества.

Для меня в этом смысле высшим текстом является Экклезиаст. Если поверить Экклезиасту, то есть читать текст вместе с заглавием, воспринимать его так, как этот текст написан, что его написал премудрый и пребогатый царь Соломон, у которого всё было, который всё повидал, то это претензия на совершенный текст. (У меня на Патреоне есть чаёвня по Экклезиасту 2012 года, там я доказываю, что сочинил Экклезиаста Деметрий Фалерский.)

Так вот, Экклезиаст ничего не доказывает. Он всего добился… Ну, если мы верим, что это Соломон написал. Ему не надо соревноваться. Я бы рекомендовал вернуть Экклезиасту этот контекст — тогда он не будет звучать уныло, потому что он не участвует в споре. Так как Экклезиаст — мудрец, а мудрец не спорит. Он говорит: «Все вещи — в труде, не может человек пересказать всего, не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. И то, что было, то и будет, и нет ничего нового под солнцем».

И это всё мы читаем несколько уныло, потому что мы находимся в ска́чке, мы находимся в соревновании, а этот человек говорит, что оно бессмысленно. И мы оскорбляемся этим, мы говорим: «Эх ты, брат, ты нас подводишь! Лучше бы сказал, что саддукеи неправы, что фарисеи неправы, а мы правы!» А ты как бы выходишь из этой скачки.

Христианство рождается уже во время горячих споров первого века, поэтому оно так и не научилось мыслить, не научилось мыслить само по себе. Тем не менее, Христос, если его прочесть…

Его можно читать по-разному, потому что Евангелие содержит очень разные тексты, относимые к Иисусу Христу. Вот возьмём, например, спор Христа с саддукеями по поводу женщины, у которой было семь мужей, и которые все умерли, и когда они воскреснут, кто ей будет мужем… Помните этот вопрос?

Что делает Христос? Он говорит: «Да вы просто не знаете славы Божией, вообще не разбираетесь. В Царствии Божием нет этих категорий, там не женятся, не выходят замуж». С одной стороны, на мой взгляд, он снимает дискуссию, а с другой стороны, можно сказать, что Он и продолжает, и в ней, так сказать, побеждает. Всё зависит от того, какими глазами мы это прочтём: глазами Экклезиаста — или глазами прыщавых подростков, которым постоянно нужно выигрывать в споре. И если глазами прыщавых подростков — Христос их просто «вставил», он просто их унизил, Он им сказал: «Да вы ничего не знаете, а Я знаю», и вот они в стыде отошли. Ну, победил, молодец, как бы, да.

Но каждая победа в споре — это нажатие педали на тот же маховик, то есть это вращение педалей следующего спора. Но мне кажется, Христос снимает ситуацию спора: «Да тут не о чем спорить! Там, в Царствии Божием, всё иначе, настолько иначе, что даже нет того предмета, о котором мы здесь спорим».

Но в христианском движении первых и последующих веков силён был реваншизм, чувство превосходства, и они Христа заставили стать на одну из сторон и опровергать другую сторону. И что в результате? Что Он опроверг? Да ничего толком не опроверг. Он стал, якобы, — я не знаю, как там было на самом деле, — Он как бы участвует в споре, становится на одну из сторон, этим самым хочет потушить спор. Нет, в таком случае Он стал одной из сторон спорящих, и тем самым только усилил споры. И христианство, которое поверило в такую интерпретацию Писания, спорит до сих пор с пеной у рта и с бутербродом отложенным, спорит, спорит… потому что мы правее, чем католики, чем мормоны, чем баптисты… Баптисты тоже до хрипоты доказывают, доказывают… Вокруг Христа слишком много прыщавых подростков, которым нужно выпендриться, которым нужно показать, что они правы.

А Экклезиаст, на мой взгляд (и Христос каждый раз, когда говорит о Законе), говорит: «Понимаете, Закон сам себя запинает, Закон невозможен к исполнению». Понимаете, споры о том, что будет с женой, упираются в неизвестность того, о чём мы спорим. То есть он как Лао-цзы в каком-то смысле — снимает спор.

Итак, подлинное прозрение этих слепцов и вообще наше человеческое подлинное прозрение не в том, чтобы увидеть нечто конкретное, то есть прозрел — и что-то узнал — это как раз гностическая версия прозрения, это очень сектантская версия, скажем так, а в том, чтобы перестать соперничать в том, кто более познал и кто более духовен. Ведь не по этому пути пошли наши прыщавые подростки, когда уже стали бородатыми старцами? Они говорили: «О! Были до нас такие серьёзные… мы вот не очень серьёзные… мы не очень познали… мы всё ещё… нам не открылся Бог… нам нужно откровение… нам нужно осознание… нам всё ещё нужно больше осознания… нам ещё больше нужно откровений…» Эти подростки будут соревноваться, кто больше познал, кому Богородица явилась, кому Бог два раза явился, кому полтора… ну, а тому соседу, что рассказывает, иудею, Он точно не являлся, потому что как Бог может явиться иудею?

В общем, по-моему, это Евангелие мудро нам показывает развилку. Что такое прозрение человека? Должен ли он гоняться за прозрениями, или, дойдя до горизонта, он должен сказать вместе с Экклезиастом: «Всё это было, всё это будет, и нет ничего нового под солнцем»? А главное — человек не может пересказать чего-либо, человек не может представить свою духовную жизнь как какую-то шкалу, которой можно мериться.

Я думаю, если мы осозна́ем это, то это будет последним осознанием в гонке наших осознаний, которое снимет нас с этой гонки. И мы скажем: хвала тем, кто всё ещё продолжает крутить педали в этой велогонке осознаний, пусть побеждает чемпион, а мы — те, кто уже не видит смысла в том, чтобы гоняться за этим. Мы любим Бога так, как можем, и Бог любит нас так, как может.

Добавлю ещё: мы любим Бога — это всё, что мы знаем о Нём. Потому что любовь к Богу рождает рассказы о Боге, а не наоборот. Наоборот — это было бы ужасно. Если бы мы любили Бога за то, что Он вывел евреев из Египта, за то, что Он потопил плохих людей, за то, что Он победил фараона, за то, что Он крестился на Иордане, за то, за то, за сё. Нет, наоборот. Мы настолько любим Бога, что не можем себе представить, что мы ничего не знаем о Его детстве. И когда христиане обнаружили, что да, таки не знают, начали придумывать всякие апокрифы, и хорошо, что вовремя остановили канонизацию текстов… хотя некоторые всё-таки сохранились и до сего дня.