Уже в который раз, может быть, в сотый, поставляет нас Евангелие в диалог со Христом, где мы невольно ставим себя на место самарянки, и Христос беседует с нами. И всё в самарянке хорошо, не хватает только одного – не хватает простоты. Вот эти люди необразованные всё усложняют, они везде ищут сложность, везде ищут что-то такое закрученное. Подошёл Христос к самарянке, говорит: «Дай воды попить». «А вот ты жид, а мы самаряне», – т.е. она начинает усложнять, – «а вот и черпала у Тебя нет». Он говорит: «Пойди позови мужа», – «а вот мужа не имею», – т.е. она входит в такую формальность, что он ей вообще-то не муж, она всё время усложняет. Она говорит: «Мы на одной горе поклоняемся, а вы на другой», – а Христос говорит: «да какая разница, на какой горе поклоняться?» – «а Ты Кто, Ты Мессия?» – «да Мессия, Мессия», – нет, она идёт проверяет. Как будто это можно проверить.
И вот в этой всей сложности Христос погибает, потому что пока разрулишь все эти вопросы, пока выяснишь, на какой горе нужно поклоняться, Мессия Он или не Мессия, а что черпала у Него нет, жиды с самарянами не дружат, а муж не муж, пятый – двадцать пятый, то уже Он и забыл, что хотел сказать. Потому что Он же сказал: «Дам воду живую, которая течёт в жизнь вечную», – и где она? И нету. И ничего не сказано. Т.е. диалог с самарянкой вышел в какое-то преодоление усложнений, выдвигаемых самарянкой. И Христос так ничего и не сказал. И это зачало заканчивается тем, что она побежала в Сихем и рассказала: «Вот там есть замечательный пророк, может быть даже Мессия». Какая разница, Мессия или нет, если даже признав Его Мессией, они всё равно от Него отреклись? В любом случае, Он им не нужен. Но Он хотел же что-то сказать? Хотел что-то произнести? Но – усложнили.
Так бывает и с нами. Мы тоже недалеко от этой женщины, которая всё усложняет. Нам Бог открывается всем сердцем, а мы говорим «Ты Царь», как в прокимне: «Наляцы и успевай и царствуй, истины ради и кротости, и правды» и т.д. Какой Царь? – просто по душам поговорить, – нет, Царь! Начинаем о чём-то Его упрашивать, просить, и просьба искажает наше общение, просьба делает Его абсолютно невидимым. Мы уже обращаемся не к Богу, а к силе Божией. Нам нужны силы какие-то, сдаиваемые с Бога, как надои с коровы. Нам нужно милосердие. Что такое милосердие? Дабы это слово не казалось нам каким-то величественным, милосердие – это когда рождаются люди, маленькие, ещё в песочнице. Они чувствуют, что они хищники, выбирают для себя жертву, заклёвывают её, кого-то выгоняют из песочницы, кому-то что-то не достаётся, начинается конкуренция. Эти дети вырастают для того, чтобы подавить друг друга. И наконец, кто-то выходит вперёд, а ему напоминают: «Эй, вырвавшийся наверх, у тебя есть рудиментарное пятно – милосердие. Вспомни, ты такой как мы, мы такие как ты». И он, движимый этой рудиментарностью, т.е. остаточным каким-то явлением, присутствующим в нём, начинает проявлять гуманность к побеждённым людям. Это называется милосердием у людей. Если мы это отнесём к Богу, то сделаем Его таким же уродцем, как и мы сами, милосердствующие друг о друге.
Поэтому когда мы просим Бога, уже нет никакого Бога, есть только сила и снисхождение. Снисхождение силы. Оккультизм в прямом смысле этого слова – когда мы ищём силу и находим пути для её низведения на землю. «Низведи нам огонь на землю», – говорят фарисеи. Их тоже, кстати, интересует сила, их интересует мощь, которая интересует любого просящего. Поэтому не просите Бога, если хотите увидеть Бога, не усложняйте беседу с Ним, не делайте Его помпезным. Пока мы не преодолеем эту помпу, мы не дойдём до Бога, Ему ничего не удастся нам открыть, ничего не удастся сказать о Себе. А ведь Он нам принёс воду живую – не ту, которую мы постоянно почерпаем и радуемся, что у нас воды больше, чем у других, и локтями отталкиваем других от этой воды. Он говорит: «У Меня есть вода, которая течёт в жизнь вечную, от которой человек не будет жаждать вовек». А мы задаём пятнадцать тысяч вопросов, и всё, на этом торжество православия закончилось, Арий не прав, Несторий не прав, Апполинарий не прав. А, собственно, правда-то в чём? В том, что все остальные не правы?
В молитве и богослужении то же самое происходит. Богослужение устроено так, что пока ты преодолеешь все эти семиэтажные пируэты о том, что Он Царь, а мы рабы, уже и забудешь, зачем ты вообще туда шёл. Чтобы помиловал? А если уже помиловал? Что дальше делать? Люди сегодня не принимают Бога не потому, что не верят в то, что Он существует, а потому что порою, как и мы, не знают, что с Ним дальше делать. «Как – что делать? Преодолевать препятствия между нами», – говорят православные, сами не зная, что будут делать, после того как эти препятствия преодолеют. Поэтому увлекаются больше препятствиями, сами их устраивают, чтобы потом, преодолевая, выражать вот этот отрезок и говорить: «Вот это и есть религия». Но это не есть религия.
Религия есть вода живая, которую Бог нам даёт. И дай Бог, чтобы мы перестали спрашивать о количестве наших мужей, жён, о том, общаются ли самаряне с жидами, и стоит ли вообще с жидами общаться, и стоит ли нам принимать Христа за Мессию или не за Мессию. А может, на этой горе нужно поклоняться, на Синай нужно съездить с паломничеством, или в Одессу, на склоны? Куда ехать? Как бы Христос нам ответил? Он сказал бы: «Махните рукой, это не те вопросы. Вы теряете время». И время истекло, и самарянка ушла, смущаяемая людьми, которые пришли к Иисусу и говорят: «С кем Ты тут разговариваешь? Что это?» Конечно, ушла женщина, святые апостолы же пришли. Она ушла, и время кончилось – для неё и для них – для всех. И Христос пришёл и ушёл. А живая вода стала тем, что написано на бумаге, но не проговорено даже. А ведь она могла быть проговорена, Он хотел об этом сказать, и знаете, как Свидетели Иеговы, вначале говорит о чём-нибудь другом: «Дай мне, – говорит, – воды попить». Но не на того нарвался. И Он утонул в этой беседе.
И дай Бог, чтобы в нашей молитве Бог не утонул, чтобы мы, к Нему прорвавшись, сказали: «Вот для чего всё это было, вот для чего храмы, Чаши, Причастие, проповеди, облачения, молитвы, пощения, моления. Вот для чего всё это было». Если мы доберёмся до этого стержня жизни, до этой воды живой, всё оживится, и всё станет прекрасным.