Есть Великий пост, Крестопоклонная неделя, где Христос, обнажённый на кресте, пригвождённый, не творит чудес, не обещает ничего, а наоборот, претерпевает самый апогей своего фиаско. И сколько бы нас не убеждали богословы, что этого фиаско нет, что это фиаско и не задумывалось как таковое, оно и есть фиаско. Хотите проверить, любите вы человека или нет, – мысленно отнимите у него ноги и руки, мысленно отнимите у него правый глаз, ещё что-нибудь. Так всегда делают люди, чтобы проверить, а я люблю выгоды или люблю этого человека.
Христианство, конечно, не любит Бога, именно поэтому Его так плотненько обложили чудесами, обещаниями и выгодой, которые вокруг Него взгромождены. Но вот во дни Великого поста мы стараемся их как бы убрать, мы стараемся развидеть Христово Воскресение, потому что Христово Воскресение обессмысливает всё. Как я уже говорил, если Христос знал, что воскреснет, и апостолы были предупреждены, тогда невозможно читать Писание. Тогда всё оказывается игрой – не жертвой, а игрой. А если мы на минуточку снимем это всезнайство Божие, Его всемогущество, Его вездесу́щество, просто оставим Его так, как есть, – будем ли мы стоять рядом с Ним? Конечно нет, потому что десятки и десятки людей были распяты в то время, казнены не так давно, и так далее. Вон египтяне, гастарбайтеры, которых казнили на камеру, они в египетской церкви уже святые, а у нас нет. Почему? Почему нет? А какая разница! Они же нам не дадут вечную жизнь, они нам не обещали Царство Божие за наше хорошее поведение. Тогда зачем они нам нужны? То есть, понимаете, надо признаться в том, что мы не любим Бога и не собираемся любить. И вот этот путь к возможной любви. Может быть, мы полюбим. Может быть. Но для того, чтобы хотя бы создать эту возможность, ещё раз говорю, нам даётся специально Крестопоклонная неделя. Христос не висел неделю на кресте. Но нам даётся раздумье над тем, а что если это фиаско? Что если мы побудем с апостолами, которые были убеждены в том, что это фиаско? Все люди Его хулили, апостолы разбежались, чудес не последовало, которые ожидались. Вскоре, даже после того, как Он воскрес, тоже ничего такого не последовало. Апостолы и Воскресение воспринимали как средство, а не как цель.
Вот постоим рядом с этим фиаско. Останется ли в нас христианство? Останется ли любовь? Я думаю, хорошим и правдивым ответом было бы сказать: «Нет, не останется». Какое дело нам до какого-то проповедника в Галилее, который ничего не добился, кроме собственного распятия? Ну какое нам может быть дело до Него? Но мы стоим и надеемся на воздаяние. Мы стоим и говорим: «Нет, это не просто человек, это особенный, Он даёт бонусы. А ещё Он посылает в ад – так нас убедили богословы». Богословы знают, что делают. Если у человека не хватает любви, они подменяют её страхом. Ты не любишь Бога? Ничего страшного, мы тебя испугаем. Раз ты не боишься, мы тебя заманим, скажем: «Всё равно ты, брат, умираешь. А вот вдруг ты пославишь Бога, а Он тебе потом воздаст? Может такое быть? Может». И вот выстраиваются люди, которые думают, что им с этого что-то будет. Как некогда апостолы сказали: «А нам что будет с того, что мы за Тобой пошли?» – «А что, вы пошли, чтобы что-то было, да?» Да, пошли, чтобы что-то было – таковы люди. И когда мы это понимаем, с нас как будто сваливается огромный камень.
Не сто́ит смущаться наготы Христовой, не стоит быстренько заволакивать Его парчой. Представьте себе, что вот этот момент как бы застыл, на распятии как бы застывает этот момент. Пусть на неделю, но пусть будет так. И мы в моменте, вместе с женами, которые горюют, вместе с женами, которые не подозревают о том, что Он может воскреснуть, вообще не подозревают и, идя, берут с собой только ароматы, рассчитывая увидеть там труп. Они рассчитывали увидеть труп. Апостолы не верят женам, даже когда те рассказывают, что трупа нет. Это кто же им там говорил про Воскресение? Да никто не говорил про Воскресение. Вот побыть в этой ситуации – это и означает стать христианином. Не тем христианином, которому обещаны Царство и благо, а христианином, у креста стоящим. А таких оказалось… Как мы рисуем обычно Иоанна Апостола и Божью Матерь, ну ещё Мария и Саломия, Мария Клеопова там были – те, что по Евангелию стояли у креста. Но они тоже не были христианами, потому что они не верили в Воскресение. То есть вот это момент истины, можно так сказать.
И пусть даже этот момент истины нас обличает. Только мы тогда, когда дальше пойдём за Христом, после Христова Воскресения, мы не будем думать, что мы делаем что-то благочестивое. Мы будем думать, что мы делаем нечто нечестивое, потому что идти вслед за воскресшим нечестиво. А что если бы ваш прапрадед воскрес и сказал: «У меня есть эликсир вечной жизни», – и вы бы за ним пошли – это благочестиво? Идти за Воскресением нечестиво. Поэтому оставайтесь христианами, но напомните – это наш позор. А вот то, что мы стоим у креста, – это наше испытание, это очищение. Вот это стояние у креста и пребывание с Богом, который ничего не сделает, ну, по крайней мере, на этом моменте. Момент библейской истории, где Он на кресте, и Он ничего не делает. И Он не подозревает, что Он воскреснет, потому что Он со креста говорит: «Жено! се, сын Твой» и «се, Матерь твоя!» Кому это Он говорит? Божьей матери Он говорит и ученику Иоанну. Почему Он это говорит? Святые отцы рассказывают: потому что Он должен был препоручить, чтобы теперь Иоанн Богослов, апостол, следил за Его матерью. А зачем Он это делает, если Он через три дня воскреснет? Он мог бы и тогда сказать: «Здрасьте, вот се Матерь твоя, следи за ней». Почему это нужно было говорить с креста, превозмогая невероятную боль? Потому что Он думал, что это Его последний момент, когда Он может позаботиться о своей Матери. Он заботится о своей Матери с креста, и это благородно. И это есть настоящее дело.
И поэтому ещё раз призываю. Поймите, то, во что это превратилось потом – обычное дело, это не хорошо и не плохо, это просто – дай ты мне, я тебе. Всё это нормально. А вот то, что сейчас: распятие, всеобщее поругание, все смеются, издеваются, народ голосует не за Варавву, а за убийство Христа, – вот это есть момент истины. И вот в этом моменте истины стоило бы постоять дольше, чем между отпустом и соборованием.