Христос Воскресе! Всё в этом Евангелии нашем сегодняшнем очень хорошо, потому что, когда мы читаем о Фоме, там прекрасно всё: и сопротивление Фомы, и намёк Христа о том, что его вера не очень-то хороша. Сопротивление Фомы прекрасно тем, что он не превращает Бога в рассказ. Он не верит в Воскресение, как в рассказ. Он хочет убедиться в Воскресении. Как раз то, что проявляет Фома, сегодня запрещено. Запрещено сомневаться в том, что рассказ о Воскресении является убедительным. Но рассказ о Воскресении не является убедительным, и Фома говорит: «Да вы рассказывайте, рассказывайте, но я хочу сам убедиться».
И вот, что в этом хорошего? То, что сегодня мы с вами верим в воскресение? Вот и зря. Потому что вы разве видели, чтобы люди воскресали? Нет. Поэтому мы верим не в воскресение, а в рассказ о воскресении. Мы верили не потому, что видели Господа воскресшим, а в рассказ о том, что кто-то видел Господа воскресшим. Но Фома на это не был согласен. Фома говорит: «Вы уж мне рассказы-то не заливайте». Мы видели, чтобы кто-то из прокаженных очистился в одну минуту? Мы видели, чтобы кто-то из больных восстал и пошёл? Нет. Это религия рассказа. И мы говорим, что мы — вера апостольская. Нет, мы — вера рассказческая. Апостолы видели, они веруют. А мы — читали. И здесь есть прерывание, на которое не соглашается Фома. Его называют в английской традиции doubting Thomas, т.е. сомневающийся. Он не то чтобы отрицает, он допускает эту возможность, но он хотел бы, чтобы его изнасиловали фактами. Чтобы эти факты были настолько очевидными, чтобы он уже не мог сопротивляться. И это желание не решать, а чтобы оно решилось само — это и есть материализм. Почему Христос говорит: «Блажен ты», — мол, молодец, что ты веруешь, но лучше бы ты не видел, но уверовал.
Дело как раз не в том, чтобы переменить рассказ о воскресении на само воскресение, имея возможность видеть воскресение. Не об этом речь. А дело в том, что, как бы сказал Христос Фоме, мы ещё не начинали веровать. Потому что вера Фомы — это попытка избавиться от неопределённости. То же самое делают и атеисты. Атеисты говорят: «Избавьте меня от неопределённости. Пусть наука откроет мне рёбра Христовы, и я вложу туда свои научные пальцы, и я стану убеждённым. Пусть философия объяснит мне это всё убедительно, и я стану убеждённым. Может быть, теология явится мне и покажет что-нибудь эдакое». О чём мы читаем в конце этого зачала: «И многие другие знамения сотворил Иисус».
Мы живём в интересную эпоху, когда и Фома неверующий, когда уверовал, — мы не должны принять его веру, потому что Христос её не очень-то принял. Христос должен был сказать: «Вот это вот он заисповедовал: “Господь мой и Бог мой”! Запишите, это именно так». Ведь до того никто Его Богом-то не называл, это была как бы высшая точка словесного исповедания. Но Христос недоволен. Почему недоволен? Потому что это ещё не вера, это всего лишь убеждение натуральное, материалистическое. Фома остался материалистом. Ведь наши соседи, которые сегодня почему-то не пришли на наше богослужение, — они бы тоже пришли, если бы перед ними восстал Тот, с пробитыми руками и ногами, и так далее.
Вот этот глубочайший материализм в основании христианства. Во что мы должны поверить? В то, что кому-то кто-то когда-то явился? У нас ничего такого не происходит, и получается, что именно то, что раньше было аргументом в пользу Бога, именно это является аргументищем против Бога. Вот Он явился Фоме. А что же Он не явился другим, раз так можно? А что, так можно было, чтобы Он явился, показал: «Вот, посмотри. А вот между рёбер, а вот суй сюда»? Почему другим не явился? Если условный, скажем, сосед скажет: «А вот мне не явился». Значит, тот уверовал, потому что явился, а этот не уверовал, потому что не явился. Чудеса, коих описано много. А станет между нами человек и скажет: «А я не видел никогда чудес и не жду их. Более того, знаю, что и вы не ждёте. Ходите к врачам, и всё такое».
И вот получается, чудеса, именно от того, что описано, что их много, являются аргументом против Бога. Да и само Воскресение Христово является аргументом против Бога. Потому что воскресение — это же ведь не просто событие. Это событие, которое означает нечто. Он победил смерть, Он — начальник всеобщего воскресения. Но именно потому что Он воскрес, этому не стоит придавать значение, потому что ничего больше не последовало: ни всеобщего воскресения, ни частного воскресения, ни победы над смертью. Все как умирали, ровно так и умирают. Ничего не последовало. Последовали только мы, слышавшие рассказ о воскресении. Это знаете, как аналог: если единственным следствием объявления, что на площади такой-то раздают мороженое, были те, кто пришёл за мороженым, — значит что? Значит, их обманули. А если единственным следствием рассказа о воскресении служит только то, что за этим рассказом последовали люди, — значит что? Значит, это является аргументом “против”. Именно потому что оно произошло. Если бы не произошло, мы бы могли ещё сказать, что мы ждём. Но оно же произошло. И получается, что вот этот Фома, который убеждается в том, что Христос воскрес, — он убеждается материалистически. Мы ещё не начинали веровать. Мы ещё не веровали в Бога по-настоящему. Мы превратили Бога в рассказ и согласились с этим. Тогда почему не Бхагавад-гита? Почему не другие рассказы? Про Митру, про Варуну. Это разные религии, но тем не менее.
Рассказ — это, конечно, не Бог, и нам нужно пойти не вслед за Фомой, который говорит: развейте моё недоумение, уберите эту неопределённость. Нам нужно быть верующими, находясь в определённости. Человек не может уверовать в Бога, если он не верует в себя. Он не может веровать ни в кого, он может только прятаться от неопределённости. Он будет говорить: «Знаете, отцы были, доказали. Наука доказала», а рядом атеист скажет: «Наука не доказала, опровергла», и так далее. Это перепуганные люди, они не верят в себя. Они даже не знают, как много они решают. И поэтому Фоме нужны доказательства, да и апостолам тоже нужны были доказательства. Мы сегодня читали, что Христос явился сначала апостолам, когда Фомы не было, а потом — когда Фома был. Вот эти явления — это же доказательства. А эти доказательства — это ж какая-то пошлость. Как можно так доказывать? Это же материализм получается.
Так вот, если мы по-настоящему верим, то должны понимать, что это мы решили. Но человек не даст себе права. Фома должен был сказать апостолам: «Да, братья, я вижу, что ваш рассказ неубедителен, но я знаю, что вы так этого хотите. Вы хотите дать пространство жизни для своего Господа Бога, для своего Иисуса, которого вы любите, и Он вас. Поэтому вы так захотели, и говорите, что Он воскрес, и я вместе с вами тоже захотел. Я тоже этого хочу, поэтому я решаю, что Он воскрес, мне не нужны доказательства. Я это решил». Почему он не может так сказать? Он — блоха в своих глазах, он не знает, что это он решает. Он подумал, что это решается объективными доказательствами. И оказывается, что у христианства нет объективных доказательств, и пришлось этот недостаток восполнять огнём и мечом, чтобы ну как-то более убедительно звучала весть о Воскресении, а то иногда не верили некоторые народы. Не верили, представляете себе! Бог воскрес, а они не верят. Потому что рассказ этот изначально неубедителен, даже Фома не поверил.
Если мы по-настоящему верим, мы должны признать: «Господи, моя воля в том, чтобы Ты жил. Мои предпосылки этой жизни в том, что жить невозможно без воскресения. Значит, моя воля в том, чтобы Ты жил». Для иудея «воля моя в том, чтобы Ты жил» звучит как «Ты воскрес». Сегодня наша воля, чтобы Бог жил, звучит и без воскресения. Он и так живее всех живых. И такую веру в воскресение похвалил бы Бог, Он бы сказал: «Наконец-то вот человек, который понимает, что это он сам даёт пространство Богу». Он даёт как бы пас Богу. И мы говорим: «Господи, живи». И Бог живёт в нашей жизни, раскрывает свои крылья и радует нас каждый день. А другой говорит: «Как, живи? Нет, не то чтобы я сказал “живи”, ну, Писание убедительно… наука доказала… не доказала». Это всё не вера, это попытка уничтожить себя, закопать себя, не видеть себя. И если мы увидели, кого Бог любит, то есть — себя, мы ответили на это любовью, и мы говорим: «Господи, ты желаешь, чтобы мы жили. А мы желаем, чтобы Ты жил. Ты желаешь, чтобы мы радовались, а мы желаем, чтобы Ты радовался». И вот эта совместная радость — это та самая радость, о которой Бог сказал: «И радости вашей никто не отнимет у вас». Христос воскресе!