В этом году эта Пасха особенная, потому что её могло и не быть. Мы хотя бы одну сотую часть зачерпнули того, что было тогда у апостолов. Они вообще не ждали Пасхи, она вообще не должна была наступить, и она наступила. Слава Богу за то, что мы хоть немного приблизились к этому чуду, к чуду Пасхи. Потому что жены-мироносицы не ждали Воскресения, они шли помазывать, а потом и женам-мироносицам не поверили апостолы, а потом и апостолы друг другу не поверили. Фома говорит: “Что-то вы как-то неубедительно рассказываете”. И все пытались друг до друга донести, но это донести невозможно. Невозможно донести Воскресение, потому что оно само невозможно. Как можно убедить в том, чего не может произойти? Но Христос прорывается к нам через наше суеверие, через решётки нашего сознания.
Когда-то иудеи верили в воскресение. Они были наивными людьми, и они думали, что для того, чтобы жить долго и счастливо, нужно жить вечно, и жить на этой земле. Они себе представляли вечную жизнь, как жить вот здесь, на земле, ходить друг к другу в гости, ну как в “Дао Дэ Цзин”, то же самое. В общем, такой рай совершенно земной. И поэтому они скорбели о своих умерших и говорили: “Как же так? А как же люди, которые жили праведно? Они так ничего и не получили”. И веровали в то, что когда-то произойдёт это воскресение. Настолько они в это веровали, что даже когда Христа распяли, и когда Его не стало, они не могли себе и представить, как можно думать, что на этом всё закончится.
И для того, чтобы им донести, что на этом всё не заканчивается, что, на самом деле, жизнь жительствует, как говорит Иоанн Златоуст, Он воскресает, Он является им, и они говорят: “Воистину, воистину это так”. Жизнь не убита, ни справедливость не убита, ни милость, ни любовь. Всё это имеет свой глубочайший смысл, глубочайший корень в самом источнике бытия, в самом-самом глубинном источнике. Нам кажутся наши эмоции, наши настроения эфемерными, как буря в пустыне, которая подняла тонну песка в тысячу комбинаций, и таких бурь миллион, и все они случайны. Но нам внимает сам Господь Бог. И вот Он прорвался тогда к евреям через их суеверие, а потом Он прорывался к язычникам — чудеса, как вы помните, много чудес. В истории Церкви столько чудес, столько разных явлений. Какой-то человек верит в то, что Бог должен ему явиться, так Он ему является. Кто-то верит в то, что Он должен исцелять, чудеса творить, — Он исцеляет и чудеса творит. Потом, в средневековье, люди верили в то, что, если есть Бог, Он должен говорить какие-то мудрости. И появилась очень даже неплохая христианская средневековая философия, развитое богословие. То есть Бог в то суеверие, в которое люди верят, втискивается и как бы оттуда нам машет ручкой.
А мы живём в то время, в котором нет языка свидетельства. Бог не может засвидетельствовать о Себе в наше время, потому что, даже исследуя логические трактаты, мы не верим особенно в логику. А если нам явится Бог, мы скажем: “Скорее я сошёл с ума”. Если мы скажем: “Вот, через священника говорит Бог”, — ну конечно, священник-то в это верит, но если в это верят остальные, то это уже секта. Поэтому мы не пускаем ничего, мы говорим: “Не может быть! Да не будет этого!” И Бог оказался не за решёткой, сквозь которую Он, как терминатор версии 2.0, мог всё-таки проскочить в предыдущие времена, а за глухой стеной. Теперь Он только как-то томится, и мы чувствуем, что Кто-то там есть. Вот Кто-то там, за стеной, есть. И вот в этом переживании Воскресения мы говорим: “Господи, Ты так славно прорвался к евреям. Значит, Ты можешь прорваться и к нам. Мы для тебя сделаем какую-нибудь лазейку, может быть, тайную”.
И вот наступает время, когда у каждого будет своя тайная религия, где он позволит Богу быть — но так по-особенному, чтобы другому рассказывать об этом было и не нужно, и даже невозможно. Бог присутствует в жизни каждого из нас так, чтобы об этом нельзя было рассказать. И если у вас есть такая религия, значит, вы уже справились. Если вы всё ещё думаете, что надо что-то рассказать, а рассказывать стыдно или неудобно, значит, вы всё ещё не справились с тем, чтобы пустить Бога в свою жизнь.
И это Воскресение уже никогда не будет по-старому, никогда уже Он не воскреснет, не покажет нам свои раны, не скажет, что вот смотрите: тут пробоина, а здесь дырявина, а вот Я кушаю, а вот Я пью. Уже не будет, мы же не евреи 1-го века. Мы какие-то вот украинцы 21-го века, а к ним уже не так просто продраться. Потому что, если появится у нас человек с дырками в руках, мы скажем: “Ну понятно, католик сбежал с церемонии”. Знаете, у них такие есть церемонии, особенно в Аргентине это развито, в Испании, когда они тащат на себе крест, а некоторые дырявят ручки свои тоже — не там, где надо, а на запястье. И если к нам такой придёт, что мы скажем — Христос? Да никогда в жизни! Католик обычный, сбежал с церемонии. И получается, вот почувствуйте это, Христос воскресает, а мы не знаем — а как это возможно? Если евреи и могли в это поверить, сразу они включили такой, знаете, механизм: “Раз Ты воскрес, значит, все скоро воскреснут, значит..” В общем, механизм о том, что из этого должно следовать. Они, конечно, ошиблись, но главное, что они хоть как-то Его приняли. Я думаю, что наша душа постепенно расслабится, размякнет и скажет: “В этом мире, где всё — безумие, неужели Бог не может быть безумием? Неужели в этом мире, где всё едва-едва уловимо и сказуемо, неужели Бог должен быть обязательно сказанным, обязательно понятным и конкретным?” Конечно, нет. У нас конкретный только благодатный огонь, он всегда сходит. А вот всякого рода чудо не всегда сходит, и душа наша не всегда готова к тому, чтобы хоть что-либо сходило.
Но слава Богу, что у нас в этом году Пасха всё-таки состоялась, и хоть у нас сегодня не было ночного богослужения, но было зато утреннее богослужение. И если вы заметили: как в богослужебном чине священник празднует Пасху? Знаете, как раньше, в советское время, были такие зайчики, а сзади такой вот ключик: их заводишь, и они барабанят, барабанят, барабанят. Вот священник обычно как делает? Он очень уважаемый человек, скажет два-три раза: “Паки и паки”, — и уже нормально. А на Пасху он десять раз говорит: “Паки и паки”. Это как если хорошо завести этого зайчика, он больше ничего не умеет, он умеет только бить и ещё сильнее бить. Так и священник говорит: “Паки, паки, паки, паки, паки, паки, паки..” Сколько у нас сегодня было малых ектений? Это священник радуется. То есть у него линейная такая функция, он может чаще выходить и махать кадилом. И это у нас, видите как, узкая ситуация радования. И, слава Богу, нам ещё даёт наша культура возможность сесть за стол, и мы сейчас этой возможностью воспользуемся, чтобы за этим широким столом быть похожими на тех, кто.. Ну, я не хочу сказать: “На тех, кто тогда, с Богом, возлежал..” Быть похожими на тех, кто сегодня рады друг другу сказать: “Христос Воскресе! Воистину Воскресе!”
Христос Воскресе!
Воистину Воскресе Христос!
Воистину воскресе!
Благодарю за проповедь.
Перечитываю её на Пасху))