Поиск

Путь Бога к человеку

Автор: прот. Вячеслав Рубский
Оглавление

Вопреки рационально заданной цели познать Бога, её психологическая цикличность и самодостаточность делают это познание крайне затруднительным.

Структура каждого мировоззрения содержит в себе не только позицию высшего смысла, но и паттерн, который можно было бы обозначить как «путь/движение» к этому смыслу (Богу, Эйн софу, нирване, просветлению, самоактуализации, мировой справедливости и т.п.). В материалистическом мировоззрении это может быть одна из моделей идиллии или эпического противостояния мировому злу в лице расизма, антисемитизма, экологической катастрофы и т.п. В религиозном мировоззрении, в частности, в теизме, такое положение высшего смысла занимает Бог.

Соответственно, «путь к Богу» есть неотъемлемая часть религиозной картины мира. Более того, как часть религиозного мировоззрения этот паттерн, как правило, занимает гораздо больший объём и количество имплицитных и эксплицитных установок и предписаний, чем сам мировоззренческий тезис о Боге. Это очень важно учитывать при анализе теологических разногласий. Роль и содержание «пути» могут быть намного информативнее для анализа и иметь гораздо больше общих точек соприкосновения формально противоположных вариантов религиозного мировоззрения.

Мы не будем проводить каскадный анализ понятия «Бог» даже в пределах теизма, так как от расхождения этих понятий, паттерн «путь к Богу» меняется незначительно. В некотором смысле, он существует отдельно от самого Бога и даже оказывает большее влияние на понятие о Нём, чем наоборот. Мы остановимся только на когнитивных и рефлекторных препятствиях, которые усложняют этот «путь» и, тем самым, расширяют и фундируют данный паттерн.

Обычно считается, что человек идёт к Богу. Так оно и есть: человек стремится к Богу, возводит храмы, и придумывает культы, и сочиняет священные писания и всякого рода обряды и традиции. Он много чего делает в этом плане и получается всё слишком красиво, чтобы идти дальше. Наше стремление к Богу – это, в основном стереотипы, предрассудки и поклонение себе. Поклонение предкам – это и есть поклонение себе, потому что мы представляем себя в модусе предков и поклоняемся своей тени. Нами движут стереотипы и предрассудки, и это наше препятствие.

Трудность №1: удовлетворённость человека

А у Бога нет стереотипов и предрассудков. Тем не менее, у Бога тоже есть препятствия на пути к человеку. Это, прежде всего, человеческие предрассудки. Первым базовым препятствием на «пути к Богу» является принцип удовлетворимости человека. Этот принцип подразумевает, что человека удовлетворяет не сам объект, а то, что он удовлетворён им [объектом] больше, чем другой человек. То есть человека удовлетворяет не предмет (деньги, власть и т.п.), а то, что это ему доставляет больше удовольствия, чем другому. Такая система сравнения создаёт закрытость для Бога, поскольку интерес человека к Богу определяется не удовлетворением от общения с Ним, а системой сравнений своей удовлетворённости с удовлетворённостью других.

Например, если кто-то кушает роскошный стейк на обед, то нас не удовлетворяет маленькая тарелка жареной картошки (это предметное соревнование). Но если я замечаю, что моя тарелка удовлетворяет меня больше, чем стейк удовлетворяет богача, я скажу: «Я доволен тем, что моё удовлетворение больше, чем чужое». Если я удовлетворяюсь от картошки так же, как и другой от роскошного стейка, то я доволен. Соревнование окончено, я победил.

Человек может быть вполне доволен своим финансовым состоянием, сравнивая себя с более богатым человеком, который не настолько доволен своим финансовым положением, насколько первый. Это породило целый пласт в культурах народов мира, воспевающий радостного неприхотливого бедняка, имеющего преимущество перед озабоченным богачом. Таким образом, система взаимных сравнений своих состояний балансирует саму себя безотносительно того, каков уровень достижения целей в целом.

Люди измеряют степень богопознания через сравнение своих откликов на него. Удовлетворённый богообщением признаётся ближе к Богу. Остальные признают себя отдалёнными от Бога, так как они менее удовлетворены.

И в это довольство и недовольство Бог войти не может. Бог всегда остаётся невостребованным, принципиально никогда не нужным человеку. Человек всегда нуждается в ближнем, чтобы его превзойти или послужить ему. Притча о добром самарянине – это все ещё для тех, кто не понимает некоторых очень важных вещей: если наша система мышления завязана друг на друге, то мы не можем прийти в ситуацию необходимости Бога. Т.к. основные виды удовлетворённости мы черпаем из соотношения друг с другом.

Такая система делает прямой интерес к Богу подозрительным и чуждым. Важность Бога в богословии сталкивается с амбивалентностью в отношении опыта трансцендентного. Для того чтобы нуждаться в Боге, нужен опыт трансцендентного. Опыт потусторонний, мистический и ненужный. Но люди боятся этого опыта, потому что боятся выйти за рамки привычного. У атеистов и у верующих почти одинаковое табу на мистический опыт. У атеистов это табу выражается в страхе потерять адекватность. У верующих табу на мистический опыт выражается в ужасе перед «прелестью» (православный маркер самообольщения) и формализации возможности мистического опыта как реакции на этот ужас.

Если человек всерьёз заявит, что у него громадный мистический опыт, мы не примем этого. Православные скажут: «Только святые являются рафинированными носителями мистического опыта». А пока человек живой, он не может заявить о нём как о важном моменте своих богословских суждений. Святым отводится роль нарядных чучел потому, что мы с ними поступаем как с мёртвыми. Если бы мы с ними поступали как с живыми, то спрашивали бы их обо всём. Например, спросили бы свт. Василия Великого, сокращать ли нам его чинопоследование или нет? А когда мне говорят: «Вон три книжки лежат свт. Василия, читай их», то это значит, что святитель мёртв, от него больше ничего и не ждут, остались только книги.

Таким образом, у верующих тоже есть табу на мистический опыт. Потому что нельзя выходить за рамки ситуации, в которой мы ориентируемся только на сравнение с самими собой. Не смейте общаться с Богом – общайтесь с книгами, со священноначалием, спросите у духовника, у канониста: правильно или нет? Есть благодать в этой воде или нет? Эта установка очень понятна, потому что она эволюционна и социогенна.

Царствие Божие, которое в нас

Но даже если снять это общее табу, то стремление к трансцендированию и мистическим экстазам также нельзя назвать универсальным элементом «пути к Богу». Например, Иисус Христос принципиально не проповедовал особые состояния и экстатику. Его «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк.17:21) преподносилось Им как явление крайне простое и первичное – как сознание своего «Я». «Ваше “Я” внутри вас есть». Наша субъектность, наша форма восприятия себя, как некая единая центрированная точка обзора. Трансцендентальное единство апперцепции 1, как говорил товарищ Кант. То есть, «Я» есть соединение всех наших осознаваемых и неосознаваемых перцепций.

Христос пытается сказать, что Царствие Божие – это когда у нас появляется возможность поднять взор вверх, возможность обратиться к высшему. Оно не есть просто счастье, т.к. человек может чувствовать себя счастливым от чего угодно (и это ещё одна преграда для Бога, Который всякий раз полагается человеком в конкуренцию с вещами и событиями). Царство Божие, если перевести это крайне архаичное понятие на язык современности, это обретение возможности воспринять нечто выше своего «Я» (метафора «посмотреть вверх»), а не только заниматься обеспечением интересов желудка, яичников и т.п. («смотреть вниз»). Наше «Я» постоянно смотрит вниз и занимается тем, что ниже его. Царство Божие, это когда субъект «Я» обрёл неодиночество/единство не в общении, а в существовании.

Не путайте это с тем, когда мы обращаемся к Богу, чтобы реализовать низшее. Говорим: «Господи, наполни мой желудок!» Ведь это всё-таки забота о желудке, и Бог здесь – частный момент наполнения желудка. Не грех сказать: «Господи, наполни мой желудок», потому что Бог так Сам молился: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». Но это никакое не Царствие Божие, это всё ещё животные инстинкты, как у собаки, у шакала, у змеи, у тигра, у всех. Они тоже о чём-то думают и все их мысли сводятся к тому, как бы реализовать свои рефлексы и инстинкты.

В объективированном мире понятий общение как отдельный акт предстаёт в качестве задачи. В этом случае сама потребность общения свидетельствует об исходном онтологическом одиночестве, сохраняющем свою угрозу и до, и во время общения, и в предполагаемом «после». Как если бы каждый из нас сидел в тёмной комнате, и у нас бы была возможность общения. Конечно, общение доставляло бы нам очень много радости, но принципиально мы были бы одиноки, потому что принципиально мы живём одни в тёмной комнате. Общение было бы отравлено тем, что его прерывание грозит возвратом человека в исходную и, получается, онтологически более глубокую ситуацию его одиночества. Даже во время общения мы чувствуем запах одиночества. Сама ситуация, где общение существует как компенсация нашего одиночества, – патологична. Следовательно, общение должно быть изъято из сотериологии. Оно должно быть не вынужденным актом спасения от одиночества, а свободным выбором развития сознания. Сотериологический дискурс в христианской теологии говорит ровно обратное. Это служит значительным препятствием реализации модели «пути к Богу».

То есть, мы должны осознать не то, что мы должны обратиться к Высшему, а саму способность нашу обратиться к Нему. Дальше уже можно и общаться, и не общаться. Но само осознание перспективы богообщения – это и есть Царствие Божие. Поэтому Христос чувствует, что все вопросы о том, где оно, как оно – не имеют ответа. Он хочет, чтобы вокруг Него собрались те, кто почувствовал бы, что Он говорит лишь малое, что Он знает больше. Что бы вы делали, если бы вы знали больше, но не могли сказать? Но понимали бы, что вам нужно это сказать, чтобы некоторые из пяти тысяч это услышали. Вы бы стали говорить несколько абсурдные притчи. Притчи, абсурдность которых не будет понятна обычному человеку. Христос подчёркивал, что, если вы хотите знать нечто большее, вам придётся расстаться с обычной системой мировосприятия.

Для человека чрезвычайно трудно принять Бога в пространстве субъектности, т.к. мы выводим значение субъектности нашего сознания из простого противоположения объекту. То есть субъект есть необъект или то, что воспринимает объект. Так или иначе, отправным и едва ли не единственным предметом мысли здесь остаётся объект. Такой когнитивный логицизм приводит к тому, что сама субъективность выпадает из наблюдения, присутствуя в ней уже как объект, именуемый «субъект». Когда представитель такой модели мировоззрения слышит тезис близкий по смыслу к «Царствие Божие внутрь вас есть», он объективирует каждое понятие в пространственном континууме. Это изменяет основную посылку высказываний данного типа на тип утверждений старого язычества с богом «на небесех», «на горе» или «в дубравах».

М. Эпштейн пишет об этом препятствии так: Бог «не может быть просто объектом нашего опыта, потому что Он составляет условие нашей субъективности. Он сам и есть субъективность, которая нас разделяет, замыкает в себе и одновременно открывает навстречу друг другу, делает возможным выражение себя и восприятие другого, взаимопонимание, коммуникацию… Без Бога никто не мог бы вступать в отношение с собой, сказать о себе «Я»» 2. В стиле философов экзистенциалистов автор утверждает, что именно Бог творит внутреннее пространство субъекта. Без Бога человек, как и всё человечество, представлял бы собой только взаимодействие систем выживания. И всякое «Я», сказанное о себе, было бы когнитивной ошибкой. «Бог творит мир объектов не потому, что Он Сам его часть, некий наибольший объект, а именно потому, что Он, как Субъект» первым отделяет мир от Себя, создавая перспективу рассматривать мир как объект 3.

Н.А. Бердяев, затрагивая этот аспект, также подчёркивает, что «Бог действует в субъекте, а не в объекте. Объективированный мир есть безбожный и бесчеловечный мир. Объективация Бога есть превращение Его в безбожную и бесчеловечную вещь» 4. Вину за эту объективацию философы (М.Хайдеггер, Г.Марсель, М. Бубер и др.) и богословы ХХ века нередко прямо возлагали на теологию. Протестантские богословы К. Барт и П. Тиллих вслед за С. Кьеркегором выражали мысль о том, что религия как социальное устройство также преграждает путь Бога к человеку тем, что она вполне удовлетворительна. Человек создаёт настолько красивую религию, что она его хватает, как капкан, и он дальше не идёт, ему не нужен Бог, ему и так хорошо. И он не задаётся вопросом о природе субъектности. Пауль Тиллих († 1965) – богослов и родоначальник экзистенциальной психологии – подводит итог этой мысли: «Нет такого земного движения, ни в лоне церкви, ни вне его, ни богословского, ни светского, ни христианского, ни социалистического, которое, как таковое, было бы чем-нибудь пред лицом Бога» 5.

То есть он говорит о том, что перед лицем Бога церковь не может создать сколько-нибудь лучшей поделки, чем создают капиталисты, социалисты и коммунисты или кто-либо ещё. Все создают нормативность, которая была бы им приятна, чтобы остаться в ней. А Тиллих говорит: основное искушение всех нормативностей в том, что они приятны и в них хочется остаться.

В этом ключе кризис теологии есть её подлинный критерий истинности. Если религиозная философия есть словесное отражение божественности, входящей в мир и не вмещающийся в него, то такая философия и теология может быть только кризисной, некогерентной, параконсистентной и т.п. Отсюда теологическое понятие «ересь», имеющееся в небольших вариациях во всех религиях, само предстаёт как ересь, т.к. исходит из идеи существования удовлетворительного богословия. Но богословие не может быть удовлетворительным, поскольку Бог не вписывается в наши категории. Природа богословия – в прикосновении к инобытию Бога. М. Бубер в качестве обновления теологического и философского дискурса проповедовал Бога как «вечное Ты».

Мартин Бубер 6 говорит, что слово «Бог» – это ошибка, потому что, если мы говорим о Боге в третьем лице, то Бог там уже мёртв. Бог есть вечное «Ты». Он говорит о том, что, если вы говорите о Боге, то говорите так, будто вы с Ним говорите. О Нём надо говорить в соприсутствии, потому что Бог – наше вечное «Ты», наша способность произнести «Ты».

Если Бог для нас – высший объект («Иже еси на небесех»), тогда что же делает нас субъектом? И скрупулёзный учёный скажет: «Субъектность есть иллюзия, личность – это иллюзия». Вот к чему пришла наука, сама того не желая. Нельзя просто так отрицать Бога, как предупреждал Ницше. Он говорил: глупые англичане, они думают, что если отвергнуть Бога, у них что-то ещё останется в качестве твёрдого основания действительности. Не останется 7. Хотели просто методологической редукции, а редуцировать приходится самого редактора.

Трудность №2: Бог столько же помогает человеку, сколько и мешает

Следующая трудность, которая у Бога возникает на пути к человеку, – это то, что Бог столько же мешает развиваться человеку, сколько и помогает. Он – и источник развития, и препятствие. Нам предлагают версию, говорящую, что Бог – исключительно положительное явление, и нам надо к нему стремиться, преодолевая препятствия, возникающие на пути, как их преодолевают сказочные герои. Но в ситуации с Богом всё сложнее. Дело в том, что Он полезен человеку и вреден человеку в одинаковой степени. Что на это указывает? На это указывают два обстоятельства, которые я постараюсь раскрыть.

Первое обстоятельство – по какой-то причине Он ушёл от нас в Вознесении. И это правильно. Следовательно, Бог посчитал Своё присутствие неполезным. Речь идёт не только о телесном присутствии. Бог много отсутствует и в духовности. Это также важный фактор «пути к Богу» во всех религиях. Почему Он ушёл? То, как Бог Сам объясняет это, неудовлетворительно. Он говорит: «Я иду приготовить место вам» (Ин.14:2). «лучше для вас, чтобы Я пошёл; ибо, если Я не пойду, Утешитель не приидет к вам; а если пойду, то пошлю Его к вам» (Ин.16:7). Странное объяснение, разве нельзя пригласить Духа дистанционно (как Отца)? Или пойти пригласить Его и вернуться? Тут нам стоит предположить, что подлинная причина в другом. Он должен был уйти, потому что Его пребывание каким-то образом неполезно.

Второе обстоятельство – Его слишком мало в духовной жизни. Его присутствие случается какими-то квантами, Он скорее тизер Бога, нежели Бог. Он только кажется присутствующим. И как только мы убеждаемся, что Он есть, Он нас убеждает в том, что Его нет. Мы должны признать Бога всемудрым и поэтому должны признать это поведение правильным. И, если это поведение [отдаление] правильно, тогда Его сопребывание с нами должно быть вредным. Но и Его полное отсутствие – тоже вредно.

Если бы Он остался с нами, что бы это нам дало? Бог, данный нам в ощущениях, был бы ложным. Потому что это были бы наши ощущения. И наше общение с Богом, данным нам в ощущениях, являлось бы поклонением нашим переживаниям, ощущениям, каким является общение между людьми. Знаете, есть такая фраза: «он уже не тот» или «она стала другой», – но не она стала другой, а наш угол восприятия, наши ощущения в связи с этим объектом стали другими. Или наоборот, мы можем встретить одноклассника, которого не видели 30 лет, и сказать «он всё тот же». Но не он тот же, а наш угол его захвата, способ восприятия тот же. О нём самом мы не много знаем.

Поэтому, чтобы не попасть в ту же ловушку, Бог не присутствует с нами, иначе бы мы стали поклоняться своим переживаниям Бога, чувствам экстаза, сопристутствия, визионерству. Мы сказали бы «Вот, я знаю, что такое Бог», и на этом поставили бы точку, и эта точка обманула бы нас, потому что она бы закрыла от нас Бога, как закрывает от нас человека ощущение, что мы его знаем. Развитие себя есть усиление в себе способности к новому опыту. Охранительный (ортодоксальный) компонент во всех религиях против нового опыта.

Бог уходит, чтобы мы развивали в себе способность к новому опыту. Фома Аквинский, когда в 1274 году умирал молодым в 49 лет, он на смертном одре лежал достаточно долго. В этот период он не говорил ничего и не писал, и вдруг резко произнёс предсмертную фразу: «Мне открылись такие вещи, что всё, что я написал, показалось мне соломой, и теперь я ожидаю конца моей жизни». Понимай это, как хочешь. Но если собрать предсмертные фразы многих философов и святых, мы видим, что они склонны тотально отрицать всё то, что ранее представлялось им как достоверное. Находясь на пороге нового опыта, они начинают его воспринимать с отрицания старого.

Мы должны быть готовы к восприятию иного. А восприятие иного – внутри нас. Это не восприятие иного объекта, а иное восприятие своего восприятия. Мы должны понять, что это дар нашей субъектности, что наша голова, имея 800 кубиков объёма, вполне бы справилась и с размножением, и с пропитанием, и с защитой себя от диких животных – без всякого субъективного «Я». Но оно у нас есть! Есть это измерение, которое некуда приложить. Его можно измерить как эффект некоего Божьего соприсутствия в нас, как то, чего у нас не должно было быть.

Конечно, готовность к новому опыту – это всегда риск, можно нарваться на всякое разное. Но без риска нельзя познать новую ценность. Есть такая пословица: тот, кто ищет золото в помойной яме, вряд ли его найдёт, но тот, кто его там не ищет, не найдёт его точно. Если мы не готовы к новому опыту – у нас его точно не будет.

Данное положение в религиозной конструкции картины мира весьма существенно. Р. Отто вначале ХХ века ввёл понятие «нуминозного» переживания. Познание Иного – это не есть переживание того или иного объекта, а переживание качества переживания, т.е. ощущение расширения сознания. В отличие от искусственных возбудителей экстраординарных состояний 8, данное переживание требует не только открытости, но и способности к качественно новому.

Можно предложить гипотетическую ситуацию: человеческому сознанию на минуту даётся видеть вселенную и путешествовать по ней вниманием. Это вызовет некую радость познания. При внимании к этому опыту мы увидим, что конкретный предмет познания, к которому склонится человек, не важен. Важно расширение сознания: ситуация, когда открывается нечто о нём самом. Вот, для чего нам необходима способность к новому опыту. Это всегда риск, но без риска значимое развитие немыслимо.

Ситуация риска имеет свою позицию в религиозной мировоззренческой системе. Жак Деррида († 2004), чтобы выделить этот аспект, вводит понятие «мессианистичность» 9. В отличие от классического иудео-христианского мессианства, которое верит в Пришествие Мессии, но не знает времени Пришествия, «мессианистичность» не знает не только дня и часа, но и самой возможности пришествия Мессии. Это ожидание без уверенности в том, что оно сбудется. Поэтому в нём столько же ожидания, сколько и отрицания.

Например, в современном христианстве все прямо заявляющие о времени Пришествия обвиняются в алармизме, а сами претенденты заранее объявляются лжемессиями. Это воспроизводит алгоритм мышления верующего в условном сценарии К. Э. Сагана «Дракон у меня в гараже» из книги «Мир, полный демонов» 10. Автор делает вывод о том, что такое качество ожидания есть форма неверия. С этим можно было бы согласиться, уточнив, что у веры в Бога, как и у Самого Бога есть параконсистентное свойство о Его не/бытии и не/вмешательстве.

Как правило, интерпретация параконсистентности присутствия/отсутствия (бытия/небытия) Бога тяготеет к упрощению картины мира до одного из двух вариантов: 1) бытия Бога, 2) небытия Бога. Так как это упрощение слишком вульгарно, то это породило внутреннее требование постоянного удостоверения в бытии/небытии Бога в каждом из вариантов. Имплицитная неудовлетворённость философской противопоставленностью равно онтологических величин (бытие/небытие Бога) породила обширные поля противостояний, одним из аспектов которого являются многовековые мировоззренческие дискуссии об атеистическом и теистическом мировоззрении.

Трудность №3: Облако мудрости

Наконец, рассмотрим понятие о мудрости человечества как ловушку для сознания. Мудрость как удовлетворительная сумма знаний во все времена имела свою особую притягательность. Тем не менее, архетип мудреца как идеальное представление о нём неизменно сопряжено с эмоцией грусти.

Премудрый Екклесиаст удручён мудростью в большей степени, чем восхищён ею. «»К чему же я сделался очень мудрым?» И сказал я в сердце моём, что и это – суета; потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого; в грядущие дни всё будет забыто, и увы! мудрый умирает наравне с глупым» (Еккл.2:15-16). Мудрец Экклезиаст иначе относится к философской и житейской мудрости потому, что в своём пределе она имеет нулевое значение, и, описывая полный круг обоснованных рассуждений, никуда не ведёт. Она водит мыслителя по кругу смыслов, в целом означающих бессмысленность. Неразумие видит только часть, оттого оно с горячностью и энергией стремится из точки «А» в точку «Б» в циклическом алфавите человеческого знания. Пылкость утверждений свидетельствует об отсутствии цельной мировоззренческой оптики (такой как у Экклезиаста) и фрагментарности восприятия круга мудрости. Этот круг, наблюдаемый как бы сверху мудрецом, для него означает ноль. Это и рождает экклезиастическую удручённость и некоторый оттенок безысходности. Потому Ф. В. Ницше в «Злой мудрости» писал: «Опасность мудрого в том, что он больше всех подвержен соблазну влюбиться в неразумное» 11.

Всё мудрое знание, все речи, когда-либо произнесённые, взятые в своей совокупности, образуют ноль. Потому что против каждого тезиса есть контртезис, и всякое суждение имеет столько же обоснований, сколько и противоположное. Это можно увидеть даже в житейской мудрости народных пословиц. На каждую мудрую пословицу есть противоположная мудрая пословица, столь же соответствующая бытию, сколь и первая. Например, на «без труда не выловишь и рыбку из пруда!» есть противоположная: «работа не волк, в лес не убежит!», и так далее. Если сложить вместе все их идеи, мораль и советы, то они дают нулевой смысл. Все афоризмы, пословицы и наставления, взятые вместе, нивелируют мудрость друг друга. По отдельности они наставляют, но в сумме своей молчат. Мудрый человек об этом знает, глупый – нет.

Только незнание противоположной аргументации, упущение из анализа того компонента иного дискурса, который делает противоположный тезис столь же истинным, создаёт впечатление правоты одной из точек зрения. Это пыталась донести досократическая софистика, но её аргументацию ослабляли логические подтасовки: подмена понятий, доведение до абсурда, моральный релятивизм и т.п. Это был период, в который логические апории Зенона Элейского могли восприниматься как вопрос об онтологии.

В. В. Набоков попытался выразить эту мысль в своём недописанном романе «Ultima Thule». Его герой Адам Фальтер познаёт тайну мировой мудрости: если человек умирает, то ничего не происходит, потому что смерти нет. А почему смерти нет? Потому что ничего нет, и жизни тоже. Ведь всё произошло из ничего и в ничто уходит, следовательно, посредине не может быть что-то, потому что из ничего ничего не может произойти. Все формы бытия – модус небытия. Всё есть звенящее небытие, только в разных модусах, – говорит материализм. Главный герой этого романа, Фальтер, находится в сумасшедшем доме. Он познал истину, и рассказал эту истину врачу, после чего тот умер от сердечного приступа. В чём она заключается? Адам Фальтер излагает её так: «Логические рассуждения очень удобны при небольших расстояниях, как пути мысленного сообщения, но круглота земли, увы, отражена и в логике: при идеально последовательном продвижении мысли вы вернётесь к отправной точке… с сознанием гениальной простоты, с приятнейшим чувством, что обняли истину, между тем как обняли лишь самого себя» 12. Если мыслитель не сходит с круговой тропы погони за своей тенью, уходящей за горизонт его знаний, то он навсегда остаётся на пути «объятия себя». Это действует как когнитивная ловушка.

В этом ключе мудрость состоит в признании отсутствии мудрости, а глупость – в постулировании присутствия мудрости. Глупый говорит – есть мудрость, мудрый говорит – нет ничего. Почему нет ничего? Таково устройство языка, таково устройство нашего мышления. Мы не можем породить что-либо принципиально иное.

Христова мудрость – это ещё одно облако, в котором можно застрять. Поэтому Христос ничего не писал. Он не создал богословской системы. Потому что, если бы Он создал достоверную систему, то должен был бы на последней странице своей системы сказать: «И всё это ерунда. Наша песня хороша, начинай сначала».

Если бы Христос сел и описал всю мудрость, Он пришёл бы к её отрицанию. Поэтому Он не стал этого делать, и всех, кто любил мудрость, Он отгонял Своими странными фразами. Например, «истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни» (Ин. 6,53)». Никто ничего не понял, и Он сказал ученикам: «вы тоже не поняли, может и вы хотите уйти?» А они говорят: «Нет, дело не в не/понимании, дело в любви». Они осознали, что не всё сводится к рациональному схватыванию, и остались с Ним. А Он этого и хотел – чтобы люди прошли сквозь это облако, создаваемое ими же самими, причём, зачастую, в поисках Бога – облако философских и богословских мудростей и размышлений.

Потому, возвращаясь снова к «мессианистичности» Деррида, мы готовы не только к тому, что Он придёт или не придёт, но и к тому, что Его нет, или Он есть. Некоторая радикальная готовность. И Деррида увидел это и в христианстве: у нас столько же ожидания Мессии, сколько и отрицания этого ожидания. Потому что любой, кто появится и скажет «Я – Мессия», услышит, что он душевнобольной или самозванец. Мы отрицаем пришествие Христово не в меньшей мере, чем утверждаем. Деррида говорит: “Это и есть мессианистичность каждого понятия. Мы, принимая, не принимаем. Поэтому ничего не утверждается и ничего не отрицается”. Вот в этом состоит языковая игра, но не та, на которую указывал Людвиг Витгенштейн († 1951), а немножко другая, на которую указывал постмодерн в целом.

И вот через эту постмодерную языковую игру нужно пройти Богу на пути к человеку. Он попал в язык, а нужно Его оттуда вытащить. Он попал в мудрецы, опять вытаскиваем Его оттуда. Он попал в религию, стал объектом поклонения религии – вытаскиваем Его оттуда. Вернее, Он выходит оттуда Сам, а мы за Ним должны последовать.

Резюме

Эти препятствия на пути Бога к человеку я и хотел сегодня обозначить. Когда Бог достигает человека, человеку нечего сказать. Потому что сказанное попадает в водоворот логики, мышления, опирается на сказанное противоположно.

Мудрость в молчании. Молчащий мудрец мудрее уже тем, что не ищет подтверждения / опровержения своих взглядов на мир, не думает произвести эффект на других, не ищет удовлетворения долга. Он истинно верит в равенство других людей ему самому. Поэтому он не видит повода навязывать кому-либо своё представление вместо его собственного. Всё остальное – пути превосходства для юношей сознания.

Мы на Пасху восклицаем: «Да воскреснет Бог, да расточатся врази Его!» Пасочное настроение, праздничное, а мы кому-то желаем гореть и плавиться как воск, исчезнуть, и т.п. Почему мы так говорим? Потому что архаичная логика мышления так устроена, мы на самом деле совсем не это хотели сказать. Когда язык мышления архаичен, мы ещё это чувствуем, а с современным языком мы часто не чувствуем, что говорим не то, что хотели бы сказать. Вот и наши потомки посмотрят эту лекцию и скажут: «он хотел сказать одно, а получилось – другое, получилась глупость какая-то». Или скажут, что говорили слишком много, нужно было мудро молчать. Или: «Вы не о том молчите, надеясь на молчание как на форму речи». Антитезис не может быть истинным на основании того, что тезис неистинен. Потому даже молчание, как антитеза речи, не может быть истинна только по этой причине.

Итак, мы рассмотрели четыре внутренние психосоматические и логико-философские цикличности, которые действуют как самодостаточные комплексы переживаний в рамках паттерна «пути к Богу». Это служит его укреплению и расширению в религиозном мировоззрении. Кратко резюмируем ещё раз эти когнитивные цикличности:

  • Принцип удовлетворимости человека зацикливает его на соотношениях удовлетворений, в котором Бог является невостребованным.
  • Осмысление человеческой субъектности через объективацию образует интроспективное «белое пятно» по отношению к собственному пространству субъектности, в котором только и может проявиться Бог.
  • Упрощение картины мира через бинарную интерпретацию присутствия/отсутствия Бога порождает противопоставленность, поддерживающую саму себя через мировоззренческий антагонизм.
  • Мудрость в полноте своих тезисов уравновешивает саму себя. Накопление мудрости ведёт к молчанию.
  1. Нем. transzendentale Einheit der Apperzeption[]
  2. Эпштейн М.Н. Религия после атеизма. Новые возможности теологии. – М.: АСТ, Пресс книга, 2013, с. 349-350. https://predanie.ru/book/219154-religiya-posle-ateizma-novye-vozmozhnosti-teologii[]
  3. Там же, с. 351[]
  4. Бердяев Н.А. Я и мир объектов. – М.: T8RUGRAM, 2016, с. 72 https://predanie.ru/book/69720-ya-i-mir-obektov[]
  5. Диалектическая теология http://pstgu.ru/download/1236167607.ukolov.pdf[]
  6. Еврейский философ, † 1965[]
  7. Ф.Ницше «Сумерки идолов, или как философствуют молотом», глава «“Исправители” человечества», пп.5[]
  8. Hofmann А., Wasson R.G., Carl A.P. Ruck. The Road to Eleusis: Unveiling the Secret of the Mysteries. – North Atlantic Books, 2008[]
  9. Деррида Ж. Призраки Маркса. Гл. 2, стр. 89 http://schoolengagedart.org/wp-content/uploads/2020/02/zh-derrida-prizraki-marxa.pdf[]
  10. Саган К.Э. Мир, полный демонов. Наука – как свеча во тьме. – М.: Альпина нон-фикшн, 2018. – 538 с.[]
  11. Ницше Ф. Весёлая наука. Злая мудрость /пер. Карен Свасьян – М. Эксмо, 2014, с. 371.[]
  12. Набоков В.Д. Ultima Thule. http://lib.ru/NABOKOW/ultima.txt[]
Подписаться
Уведомить о
2 комментариев
Старые
Новые Популярные
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Дмитрий
4 месяцев назад

«…И в тот день вы не спросите Меня ни о чём.»

Максим
4 месяцев назад

Спасибо 🙏

Оглавление
2
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x