Пение, музыка и колокольный звон
Мне хочется рассмотреть Литургию в общем контексте и сказать о главном. Первое, что бросается в глаза человека, зашедшего в православный храм, это то, что Литургия поётся. Пение молитв пришло к нам когда-то из иудейской практики. Молитвы и Тору иудеи распевают до сих пор. Иногда читают речитативом, как какой-то рэп, при этом раскачивая головой. Мусульмане тоже не просто проговаривают свои молитвы, но распевают их. В продолжение этой традиции православное богослужение также содержит очень много именно музыкального элемента – песнопений. Западная Церковь шагнула ещё дальше – ввела в службу инструменты, например, орган, в Африке – барабан и т.д. В нашей церковной традиции, кажется, нашлось место только колоколам.
Кстати, два слова о колокольном звоне. Он служит не только, чтобы созывать народ в церковь, но и для того, чтобы подбодрить тех, кто отсутствует на богослужении. Звонить в колокола принято перед началом Литургии, во время Евхаристического канона и в конце Литургии во время целования Креста. И в это время люди, работающие, например, в поле, поворачиваются к храму и крестятся. Это хорошая традиция, потому что не все могут быть на богослужении, а священник заботился обо всех: кто рядом и кто далеко.
С одной стороны, пение раскрывает тему Литургии и помогает быть на богослужении. С другой стороны, оно делает богослужение искусственным, вычурным и в каком-то смысле закрывает идею простоты и непосредственности в Литургии.
Антиномия восприятия: настроение текстов и их звучание
Начнём с самого очевидного, с чтения Евангелия на Литургии.
В интернете есть аудиоверсия церковно-славянского Евангелия, которое можно слушать онлайн. Там чтец внятно читает текст. Но он читает его «слишком внятно» – как мёртвый человек. Когда он читает: «Возсияй в сердцах наших, Человеколюбче Господи, Твоего Боговедения нетленный свет, и мысленная наши отверзи очи, во евангельских Твоих проповеданий разумение, вложи в нас и блаженных Твоих заповедей страх…» 1, создаётся впечатление, что он читает слова, которые не понимает, поскольку не делает отличия между словом «сердце», словом «свет» и словом «страх». Для него это лишь звуки. Он – как программа Google Translate, которая читает тексты и тоже не реагирует на тональность, на акценты самого текста.
Я хочу указать на амбивалентность. С одной стороны, это правильно, что некто читающий не должен свою страсть, свой пыл или свою апатию переносить на всех. Но, с другой стороны, Евангелие предполагает своё настроение. Скажем, настроение 5-й главы Евангелия от Матфея отличается от настроения 23-й главы, а настроение 28-й главы отличается от настроения 23-й: «На Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи, они всё говорят, но сами пальцем не пошевелят» и т.д. А 28-я – это рассказ о Воскресении, о том, как Христос явился ученикам в Галилее и дал им великое поручение. Разве можно читать эти тексты в одной тональности? Нельзя.
Конфликт мелодий, идей и содержания
Молитвы, вошедшие в состав Литургии, созданы глубоко верующими людьми. Вот 1-й антифон: «Благослови, душе моя, Господа, и вся внутренняя моя Имя святое Его». «Вся внутренняя моя» – это, мы бы сказали, все глубины подсознания моего, самое моё «Я». Т.е. это не какие-то приходящие и исчезающие эмоции. Здесь самое «Я» и моя душа испрашивает благословение у Господа. И дальше идёт весь этот антифон.
К сожалению, распевы очень часто погрешают против этой попытки углубиться, подчеркнуть, что не просто «благослови», а именно «всецело, всепредельно благослови, душе моя, Господа». Мы знаем, что сказать «слава Богу» мы можем очень легкомысленно. А на Литургии хочется сказать «слава Богу» гораздо глубже, гораздо интимнее, гораздо правдивее. И вот мы поём это песнопение то в мажоре (в лучшем случае), то в миноре. Прекрасно, если мелодия композитора совпадает с идеей молитвенника, сотворившего текст. Но зачастую получается конфликт между мелодией, идеей и содержанием.
Идея собрания – в молитве, идея молитвы – в познании актуальнейшей для нас реальности, в познании того, что мы не одни – Бог рядом с нами, Бог нас любит, укрепляет, благословляет.
То есть идея обращённости к реальности противоречит идее оперного пения, например. А идея оперного пения – в эстетическом наслаждении. В этом смысле в Литургии есть три начала, редко совпадающие друг с другом.
«Я» и/или «мы» перед Богом
Возьмём Херувимскую песнь: «Иже Херувимы тайно образующе и Животворящей Троице трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение. Яко да Царя всех подымем, Ангельскими невидимо дориносима чинми».
К кому здесь обращение? К людям. А почему священник повернулся к ним спиной? Потому что он сам не знает того, что он это людям должен сказать. Он сам не чувствует текст. Он чувствует ритм богослужения. Он понимает: сейчас мы приближаемся к Евхаристическому канону 2. Вот, что важно. И поэтому Херувимская песнь поётся торжественно, медленно, как будто человек несёт хрустальный поднос с хрустальным бокалом, в который налито что-то драгоценное, и он боится погрешить против этого, чтобы не уронить, не расплескать.
А между тем «Иже херувимы» – это вообще не песня, а возглас, обращённый к народу. Но так как не место сейчас что-то кому-то говорить (кажется, сейчас место подготовиться к Евхаристическому канону), то возглас «Иже херувимы» трансформировался в мистериальную песню. Однако там нет даже обращений к Богу, о Нём говорится в третьем лице. Вот перевод: «Таинственно изображая херувимов и Животворящей Троице трисвятую песнь воспевая, всякое ныне житейское отложим попечение…».
То есть, по идее, диакон или священник говорят людям: мы сейчас духовно хотим быть и будем, как херувимы, подле Бога. Почему именно херувимы? Так как они совсем рядом с Богом. И мы также каким-то таинственным образом подобно херувимам вплотную подошли к Богу. И мы, воспевая Троице эту песнь, должны отложить всякое попечение, т.е. то, чем мы занимались до сих пор.
До сих пор мы пели: «Благослови, душа моя, Господа, прощающего все беззакония твои (т.е. мои), исцеляющего все недуги твои (т.е. мои), окружающего тебя (т.е. меня) милостью и щедротами, исполняющего благие желания твои (т.е. мои)…» Мы молились на «Мирной ектении» о всех и за вся, за хорошую погоду, за объединение церквей… Всё это хорошо. Но вот теперь на входе в Евхаристический канон стоит Херувимская песнь. Это есть как бы херувимский порог, за которым я должен отложить попечение о себе и заняться тем самым первым образом Евхаристии, т.е. обратиться к Богу не как «я», а только как «мы».
Отныне весь Евхаристический канон поётся от имени «мы», а до того – то от «я», то от «мы». То есть до этого Литургия была «складна́я». Хотя мы знаем, что и в целом её структура «складна́я». Так, в Литургии Иоанна Златоуста не все строки принадлежат Златоусту. В этом нет никакой крамо́лы, потому что развитие богослужения предполагает введение ряда изменений. Антифоны, например, составлены не Иоанном Златоустом, но я думаю, он ничего против них не имел бы.
«Вход Евангелия» – начало Литургии
Структурно Литургия начинается с Малого входа или «входа Евангелия». И таким образом, момент торжественного выноса из алтаря Евангелия и его вноса обратно – это начало синагогальной (наставительной) части Литургии. В ветхозаветной синагоге читалось и толковалось Писание. И поэтому собрание первых христиан вокруг трапезы тоже начиналось с чтения Писаний. Начало богослужения отмечено внесением в помещение Евангелия (так как оно не хранилось в том помещении, где собирались христиане) и последующего его чтения. Таким образом, помещение становится священным.
Раньше первым читали Евангелие, а вторым – Апостол. Сейчас вначале – Апостол, а затем – Евангелие. Почему? Потому что сегодня в центре Литургии находится Евхаристический канон, т.е. благодарственный канон. И от этого центра расходятся как бы «круги важности». Евангелие важнее, чем Апостол? Да. Поэтому Евангелие должно быть ближе к центру. Поэтому мы начинаем с чтения Апостола.
Из истории антифонов
1-й и 2-й антифон – это песнопения, которые когда-то пелись по дороге на Литургию. Эти антифоны родились в Константинополе по пути в собор Святой Софии. Некоторые литургисты указывают даже то место (поворот), на котором собрание, идущее в собор, останавливалось и читало молитвы 1-го антифона. Причём между 1-м и 2-м антифоном у нас звучит «паки и паки» (Малая ектения́) именно потому, что когда-то кто-то должен был остановиться, чтобы подождать других. А чтобы просто так не останавливались, читали молитвы.
3-й антифон («Блаженны»): «Во царствии Твоем помяни нас, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем…». Я надеюсь, что это песнопение как-то войдёт в наш обиход, и все прихожане будут его подпевать, припевать или петь. Оно очень простое и, действительно, евангельское (слово в слово из Евангелия). В этом смысле оно должно восприниматься глубже, нежели просто 3-й антифон.
Во время пения 3-го антифона диакон (или священник) выносит Евангелие из алтаря, хотя на самом деле оно не должно было ещё там находиться.
Значение Символа веры: вчера и сегодня
Частичное пение Символа веры (каких-то его формул) в больших собраниях зародилось в IV веке. А в VIII веке пение его вошло в чин Литургии уже полностью и постоянно.
Зачем мы поём его сегодня? Неизвестно зачем. Уже в конце первого тысячелетия, а тем более во втором, Символ веры потерял какое бы то ни было значение для христиан. Почему? Потому что для нас это стало банальностью.
Я не говорю, что Символ веры неверен. Но он настолько незыблем и неподсуден, что утерял свою соль. Сейчас Символ веры не разрешает ни малейшей богословской проблемы. И это для многих наилучший вариант.
Тот же вопрос с филиокве 3. Символ веры не отвечает на вопрос, а только ли от Отца исходит Св. Дух. Мы говорим «от Отца исходящаго». И католики с этим согласны. Они просто говорят, что не только от Отца, но и от Сына. Причём мы тоже говорим, что от Сына Св. Дух действительно исходит, но не так, как от Отца. Поэтому Символ веры с филиокве (как у католиков) и без филиокве (как у православных) ничего не может сейчас объяснить. Когда-то объяснял, сейчас – нет. Поэтому эта «песня» остаётся у нас всего лишь как некий щит предков – мемориал, которым уже невозможно пользоваться.
Евхаристический канон. На Литургии нет главных
После Символа веры начинается Евхаристический (благодарственный) канон.
В чине Литургии заметно выделен жрец, но её текст наполнен взаимными благословениями. Здесь нет главных и второстепенных. Здесь есть предстоятель и молящиеся. Причём предстоятель – тоже молящийся. Священник не главнее людей, потому что каждый раз, когда он говорит: «Мир всем», он ждёт, что ему ответят: «И духу твоему». Священник преподаёт благословение: «Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любы Бога и Отца, и причастие Святаго Духа буди со всеми вами», а все молящиеся благословляют его: «И со духом твоим».
Поэтому, кто главнее на Литургии – нельзя сказать. Просто он – «зачинатель». Как в хоре – кто-то один зачинает песню, а все подхватывают.
В язычестве есть каста жрецов, шаманов, знающих, чем-то отличающихся. В христианстве все равны. «Кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою» (Мк.9:35). «Кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий – как служащий» (Лк.22:26). В этом смысле священник не главнее остальных на Литургии.
Литургия как общее дело благодарения. Евхаристическая молитва
Приближаясь к пику Евхаристического канона, священник говорит: «Горе́ имеим сердца» (т.е. вверх, к Богу, устремим сердца). А потом произносится главное: «Благодарим Господа». Не «благодарю», а «благодарим»!
Достаточно легко поблагодарить Бога от своего лица, а «благодарим» – это сложнее. Тут надо найти наше общее благо, общее дело, общий успех, общую радость, за которые бы мы поблагодарили. А так как общей радости, общего дела, общего успеха, общего блага у нас мало, то, естественно, здесь возникает сложность. Священник произносит благодарственную молитву Богу Отцу:
«благодарим Тя, и Единородного Твоего Сына, и Духа Твоего Святаго, о всех, ихже вемы и ихже не вемы, явленных и неявленных благодеяниих, бывших на нас. Благодарим Тя и о Службе сей, юже от рук наших прияти изволил еси, аще и предстоят Тебе тысящи архангелов и тмы ангелов, Херувими и Серафими, шестокрилатии, многоочитии, возвышающиися, пернатии победную песнь поюще, вопиюще, взывающе и глаголющее…»
И хор от лица всей Церкви присоединяется к пению ангелов: «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф, исполнь небо и земля славы Твоея; осанна в вышних, благословен Грядый во имя Господне, осанна в вышних». В это время священник продолжает благодарить Бога: «С сими и мы блаженными Силами, Владыко Человеколюбче, вопием и глаголем…» и т.д.
Две Литургии: между учёностью и молитвенностью. Какая Литургия лучше?
В богослужении очень много дидактики, она чему-то учит, но нам это не надо. Православное богослужение не потому не воспринимается, что оно на каком-то непонятном языке или оно очень сложное, а просто потому, что оно зачастую полно тем, что нам просто не нужно. Если вы хотите рассказать учение – выйдите, расскажите, как и положено по уставу. Но делать из молитвы поучение – это смешение жанров.
От некоторых литургистов постоянно слышны жалобы: «Наш народ тёмен! Он не понимает службы…» Да он не хочет понимать! И правильно делает! Потому что нельзя нарушать жанр молитвенного «оммм…», который выбрал народ.
Вернёмся и прислушаемся к Евхаристической молитве: «С сими и мы блаженными Силами, Владыко Человеколюбче, вопием и глаголем: Свят еси и Пресвят, Ты и Единородный Твой Сын, и Дух Твой Святый. Свят еси и Пресвят, и великолепна слава Твоя! Иже мир Твой тако возлюбил еси, якоже Сына Твоего Единороднаго дати, да всяк веруяй в Него не погибнет, но имать живот вечный…»
Какой восторженный текст! Это буквально ода. Здесь должно быть, невзирая на грамматику русского языка, по три восклицательных знака после каждого предложения. Помню, наша учительница говорила: «Кто пишет три восклицательных знака, тот дурак». А мне всё равно нравится, когда три восклицательных знака.
Здесь эта восторженная молитва в один момент прерывается. И здесь ставится многоточие, как момент разрыва. И дальше уже другая тональность, другой текст – пересказ евангелия о Тайной вечери: «Иже, пришед и все, еже о нас, смотрение исполнив, в нощь, в нюже предаяшеся, паче же Сам Себе предаяше за мирский живот, приемь хлеб во святыя Своя и пречистыя и непорочныя руки, благодарив и благословив, освятив, преломив, даде святым Своим учеником и апостолом, рек: Приимите, ядите, Сие есть Тело Мое, еже за вы ломимое, во оставление грехов. Подобне и Чашу по вечери, глаголя: Пийте от нея вси, Сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за вы и за многи изливаемая во оставление грехов».
У нас в семинарии шутили: чем отличается Литургия Василия Великого от Литургии Иоанна Златоуста? Тем, что на Литургии Василия Великого вслух произносится фраза «даде святым Своим учеником и апостолом, рек…» То есть обычно (на Литургии Иоанна Златоуста) священник просто говорит: «Приимите, ядите…» А на Литургии Василия Великого произносится вслух на строку́ больше. Хотя эта фраза содержится и у Иоанна Златоуста, но почему-то там она произносится, а здесь читается тихо, шёпотом. Для чего? Чтобы хоть как-то объяснять, чем отличаются эти две Литургии. Потому что народ и священство (священство, в основном) ничего не понимает.
Дело в том, что элемент учительства был тогда, когда все эти молитвы произносились вслух, громко. Кто не знал «Катехизиса», тот просто слушал это якобы обращение к Богу, и мог узнать основы православной веры. В молитвах пересказывается и Ветхий Завет, и заповеди, и многое другое. Но по уставу эти молитвы священник читает про себя, молча.
Очевидно, тайность молитв находится в противоречии с самой идеей Литургии.
Та часть, которая отсутствует в Литургии Иоанна Златоуста, в Литургии Василия Великого имеет исключительно назидательную цель. То есть она бездуховна, Василий просто вставляет кусочек лекции. Поэтому православные люди выбрали Литургию Иоанна Златоуста как наименее говорящую, а наиболее молящуюся.
Странный диалог посреди общей молитвы
Далее по «Служебнику» расписываются действия и речи диакона и священника, как роли в сценарии:
«И диакон убо отлагает рипиду, и приходит близ ко иерею, и покланяются оба трижды пред святою трапезою, молящеся в себе и глаголюще: Господи, Иже Пресвятаго Твоего Духа в третий час Апостолом Твоим низпославый, Того, Благий, не отъими от нас, но обнови нас, молящих Ти ся.
Диакон стих: Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей.
Паки священник: Господи, Иже Пресвятаго Твоего Духа:
Диакон стих: Не отвержи мене от лица Твоего, и Духа Твоего Святаго не отими от мене.
И паки священник: Господи, иже Пресвятаго Твоего Духа:
Таже главу приклонив диакон, и показуя орарем святый хлеб, глаголет тихим гласом: Благослови, владыко, святый хлеб.
Священник же восклонився, знаменует святый хлеб, глаголя: И сотвори убо Хлеб Сей, Честное Тело Христа Твоего.
Диакон: Аминь.
И паки диакон: Благослови, владыко, святую чашу.
И священник благословляя глаголет: А еже в Чаши сей – Честную Кровь Христа Твоего.
Диакон: Аминь.
И паки диакон, показуя и обоя Святая, глаголет: Благослови, владыко, обоя.
Священник же, благословляя обоя Святая, глаголет: Преложив Духом Твоим Святым.
Диакон: Аминь, аминь, аминь.
И главу подклонив диакон священнику, глаголет: Помяни мя, святый владыко, грешнаго.
Священник же глаголет: Да помянет тя Господь Бог во Царствии Своем всегда, ныне и присно, и во веки веков.
Диакон же рек: Аминь».
И так далее.
Я хочу здесь обратить внимание, что цельный Евхаристический канон, прекрасная молитва, полная восторженного пылкого благодарения, прерывается вот таким странным диалогом. Священник говорит: «Господи… не отъими от нас, но обнови нас, молящих Ти ся». Рядом стоит диакон и говорит: «Сердце чисто созижди во мне, Боже…» Я тут о «нас», а он – «во мне». Потом священник повторяет второй раз, и снова диакон про себя говорит: «Не отвержи мене от лица Твоего». Да кому ты нужен! Мы уже давно молимся вместе! Потом диакон, всё ещё оставаясь эгоистом, продолжает: «Помяни мя, святый владыко, грешнаго». Священник: «Да помянет тя Господь Бог…»
На этом кончается этот приватный диалог, отдельное моление. Но главная линия Евхаристии идёт та, которую прервал диакон своим диалогом.
Диаконы в Церкви: кем были и кем стали
Диакон, похоже, просто забыл, что он давно стал «прапорщиком», на богослужении он не нужен. Диакон должен заботиться о столах, а если у него есть голос артистический, то он может подпевать. Но это не его работа. Диакон не выполняет свои задачи, но делает вид, что он служит. Он не служит, он ничего не совершает, он ни за что не отвечает, у него нет паствы. Он вообще – «не пришей кобыле хвост».
Диаконы в Православной Церкви стали оскорблением самой идеи диаконства. Идея была в том, что среди народа появляются лучшие, самые активные, одарённые люди, способные организовать служение в Церкви, чтобы помочь вдовам, накормить детей, устроить воскресную школу и т.д. Поэтому были не только диаконы, но и диаконисы, потому что женщины тоже бывают деятельные, одарённые. Конечно, когда им пришлось голосить как громовержцам, то женщины-диаконисы отпали за ненадобностью и диаконами ставили только мужчин. Диаконы бросили столы и пошли имитировать богослужение. Диакон стал какой-то ролевой добавкой. Причём эту «добавку» нужно отдельно рукополагать. Но зачем? Зачем голос рукополагать? Тем более после рукоположения голос не появляется ☺.
Я говорю здесь о самой идее диаконства. Она у нас стала даже не хвостом, а копчиком ☺.
О подготовке ко Причастию
Вопрос: Как Вы и Ваши прихожане готовитесь ко Причастию?
Я всегда был против принципов, которые что-то там обеспечивают. Когда вы обращаетесь к Богу, что-либо обеспечить очень сложно, поэтому нельзя рассматривать подготовку к таинству (сколько бы мы не вычитали канонов и не постились) как способ манипуляции Богом, чтобы Он потом уже не отвертелся.
Как я готовлюсь ко Причастию? Я всю жизнь готовился как положено, а последние годы готовлюсь спонтанно и, так сказать, «поэтически». Могу почитать какие-нибудь молитвы, от себя. До сих пор я люблю Цветную Триодь. Мне нравятся всякого рода композиции или фразы из псалмов. Я как-то сделал себе композицию из радостных стихов Псалтири. Иногда вообще ничего не читаю, но это реже. Просто, по настроению.
Я не спрашиваю более-менее бывалых прихожан, как они готовились. И даже когда я спрашиваю об этом, люди могут сказать: «я вот три дня постился», или «я вот прочитал один канон». Мне интересно и важно, что человек хоть как-то обозначил своё приготовление.
В принципе, «традиционная» подготовка ко Причастию – это своеобразная попытка вычитать суточный круг. Когда Евхаристия стала восприниматься как часть суточного круга, тогда посчитали, что, чтобы причаститься, нужно не только быть на вечерне, но и вычитывать все суточные молитвословия. И, исходя из Следованной Псалтири или какого-то естественного компенсаторного почасового тарифа, люди должны что-то начитать, чтобы таким образом «компенсировать» невычитанную полуночницу, часы и т.д. – весь богослужебный суточный круг.
Так как православные постоянно и неукоснительно читают покаянные каноны (Христу, Божией Матери и Ангелу Хранителю), то они все достаточно унылые и депрессивные. А ведь Причастие – это некий дар. Причастие – это нечто светлое. Христос на Тайной Вечере ни словом не обмолвился, что ученики недостойные, трусливые, маловерные и проч. Он им не стал зачитывать канон ко Причастию, который в прозе мог бы прозвучать так: «Эх, окаянные! Вот вы возле Меня тут собрались, а сердца-то ваши далече. Но Я милосерден и снисхожу к вам, недостойным. Вы же всё равно Меня предадите. А потом, когда покаетесь, толку с вашего покаяния – в душе вы всё равно далече. Всё равно вы окаянные, греховные…». То есть этой нашей «любимой песни» как раз не было. Поэтому я не вижу необходимым педалировать именно эту тему.
Но для некоторых людей эта тема – единственное, что заходит. Знаете, есть средства, которыми прочищают трубы канализационные. Порошок сыпешь – и они прочищаются. Покаянное чувство для многих людей является таким порошком, и на вот этом жгучем чувстве человек может продвинуться дальше, может решиться на нечто большее.
Так что у меня тут нет строгости. Но есть понимание подготовки ко Причастию. На праздники я уже лет десять говорю: если вы хотите причаститься, вы можете читать только один канон – именно канон Праздника. На Пасху, например, мы читаем только канон Пасхи. Это при том, что он ещё читается на богослужении. Но там так поётся, что можно ничего не разобрать ☺.
Как Евхаристия стала Страшным Таинством и величайшей Святыней?
Вопрос: Когда Евхаристия в современном понимании сделалась Таинством и приобрела сакральный смысл как Величайшая Святыня, вместо обычного субботнего еврейского благодарения?
Это связано с единоличной властью епископа совершать Евхаристию. В конце IV – начале V вв. имя епископа стало соприсутствовать на Евхаристии. В связи с серьёзными раздраями IV века, ересями и проч., поминание епископа стало визитной карточкой правоверия. То, что сейчас на входе поминаются патриарх, потом правящий архиерей и т.д., – это не потому, что мы их сильно любим, а потому, что мы хотим сказать, какой веры мы придерживаемся. Для IV века поминание епископа имело именно это значение.
Епископ давал право пресвитерам служить Литургию. До сих пор антиминс – это некое визуализированное право (как разрешительная грамота) в виде плата, который лежит на престоле. Сейчас поясняют: без антиминса служить нельзя, потому что там какие-то мощи вшиты. Однако, в целом, без антиминса служить нельзя, потому что без благословения служить нельзя. И до сих пор антиминс, как благословение начальства, является высшей святыней в храме.
Здесь мы видим переход от одного понимания единства к другому. Есть различие персонализма митр. Иоанна (Зизиуласа) и Владимира Николаевича Лосского. Оно состоит в том, что у Зизиуласа персонализм распространяется на всю общину (община и её предстоятель – это одна персона, это одно целое, некий один собирательный субъект). У Лосского персонализм растёт из немецкой философии и мистики – Ангелуса Силезиуса, Якоба Бёме, Майстера Экхарта, Николая Кузанского и т.д. И весь этот персонализм, он действительно персональный.
Как же обычное собрание единства превратилось в самое мистическое событие, в самый центр всего?
Прежде всего, для ранних христиан Тайная Вечеря всё-таки не была обычной праздничной посиделкой в связи с Песахом. Эта последняя трапеза Христова получилась очень символическая и очень глубокая.
При этом каждое первохристианское собрание могло собираться не задумываясь о какой-то интеграции, спускаемой сверху. Но чтобы контролировать эти дезинтегрированные общины и собрания, епископам нужно было всю власть сосредоточить в своих руках. Соответственно, епископ должен давать разрешение на всё это. Хотя было это пока более-менее формально. Если мы посмотрим Дидахе, то там больший вес в принятии решений имеет община, нежели епископ.
Но зато в писаниях Игнатия Богоносца († ок. 110) епископ становится прямо «царь и бог». Во II веке началась борьба за власть и контроль. Моральный авторитет у епископов был, а реальной власти не так много. И вот в IV веке, после Миланского эдикта (313 г.), после того, как церковники познали вкус светской власти, они могли ссылать, сажать в тюрьмы, казнить неугодных, непослушных и еретиков. И они это делали.
Именно в IV веке собрание на Евхаристию без епископского разрешения (благословения) стало преступлением, за которое следовало наказание. И постепенно, чтобы объяснить, каким образом вот это собрание стало таким супер-важным, стала раздуваться значимость Евхаристии.
Таинство Крещения, которое совершали всего три раза в году, также было делом только епископской власти. Но потом, когда нахлынули толпы оглашенных, желающих креститься, пришлось оставить только Евхаристию. Поэтому стали подчёркивать её значение.
Я не говорю, что в социальном смысле Евхаристия (как таинство собрания) не священна. В индивидуальном переживании это может быть что угодно. Я говорю, почему повысились «акции» Евхаристии.
И вот уже Иоанн Златоуст пишет про таинственную, святую и страшную Евхаристию 4. Очень страшную и очень таинственную. И таким образом Евхаристия становится точкой имплементации епископской власти. Через Евхаристию епископ декларирует, что только он имеет власть.
В IV веке во всю развернулась взаимная охота на еретиков. И Несторий, и Диоскор надеялись победить в спорах. Арий тоже считал, что Вселенский Собор, собранный в Никее, станет на его сторону. И еретики, и их противники – все думали решить всё административными методами, в один присест. Кому-то повезло больше, кому-то – меньше. Когда же повысилась значимость обвинения в ереси и, соответственно, стала важной принадлежность тому или иному епископу, тогда и Евхаристия стала чрезвычайно важным обстоятельством, потому что на Евхаристии поминался епископ. На Евхаристии он выступал как единое начало всей общины или группы общин, или так называемых лавр, или всей области, города, земли и т.д. Так владыкам «всея и всего того-то, того-то и того-то» надо было обозначить свои территории и конкретно сказать: «Я вон там, и это моя власть».
А народу что? Народ только понял, что Евхаристия – это что-то очень-очень страшное, что-то слишком сильное и т.д. И поэтому перестал причащаться. Тот же Златоуст в своих словах и беседах сетует на то, что люди не причащаются. Он говорит: «Вы пришли на праздничный обед и ушли не поев, ни к чему не притронувшись! Это ужасно плохо! Это прискорбно!» С другой стороны, именно он-то им и внушил, что надо опасаться Евхаристии, чтобы не сгореть и не утонуть в её неизмеримой глубине.
И сегодня люди не причащаются в основном потому, что считают, что за Причастие очень высока цена – «в суд и в осуждение» и проч. Если же рулить в сторону «давайте причащаться при каждой встрече», мы увидим другой результат. Мы увидим, что постепенно «акции» Евхаристии подешевеют, и Евхаристия вернётся в обыденность, и при этом у нас не останется какого-то мистического консолидирующего момента.
С падением «акций» Евхаристии неизбежно последует дезинтеграция юрисдикций и всевозможных диоцезов. Когда причаститься можно будет и в УПЦ, и в ПЦУ, и у католиков, и у протестантов, тогда не нужна определённая церковная «прописка» и «принадлежность такой-то юрисдикции»? Тогда уже это мало что будет означать. Поэтому я считаю, что строгость по отношению к Евхаристии в социальной сфере связана с соперничеством за власть среди архиереев.
Что касается индивидуальной стороны дела, то здесь, как мы прекрасно знаем, Бог говорит на языке человеческих суеверий, поверий, верований, надежд и т.д. Если человек вкладывает в Евхаристию большую надежду на очищение, на исцеление, на причастность, то Бог участвует с ним в этом устремлении. Не потому, что он прав или неправ, а потому, что другого человека у Бога нет. Вот у Него есть Федя, который думает: «я причащусь, и мне на экзамене повезёт». Это что ли плохо? Может быть, это формально неправильно. Но подождите, а как Богу разговаривать с этим Федей, если у него такое понимание? Причастить его «в суд и в осуждение»? Так он вообще не понимает, что бывает «в суд и в осуждение». У него вообще нет этой категории.
Так что, естественно, вся мистика, которая происходит на Таинстве, не зависит вообще ни от чего, о чём говорят и спорят канонисты и прочие люди, которые ищут документы Средневековья, чтобы выяснить, «кто прав, Римский престол или Византийский». Это совершенно неважно.
Если кто-то причащается для того, чтобы фурункул зажил, то это ничем не хуже, чем, если кто-то причащается, чтобы спастись от вечной геенны. Потому что и то, и другое – это условности, которые мы представляем Богу вследствие того, что хотим с Ним как-то быть. Мы можем попробовать вообще без этого. Вот мы просто пришли, чтобы посидеть, чтобы побыть ближе. Это повод. Это как прийти на день рождения. Чем там тебя угостили? Неважно. Неважно и то, «в тот ли вы день собрались». Может, кто-то родился на день раньше или на день позже. Может, вы ошиблись или забыли, в какой день родился именинник, и день рождения справили «в суд и в осуждение», потому что надо было на день раньше. Это неважно. Важно то, что в этот вечер двое или десять человек стали друг к другу поближе в этой жизни. И это дорогого стоит. Это хорошо. Все остальные смыслы не важны.
Связанные лекции
Евхаристия. Часть 1
https://re-orthodox.org/rubskiy/evharistiya-chast-1/
Евхаристия. Часть 3: конвертация смыслов
https://re-orthodox.org/rubskiy/evharistiya-chast-3-konvertacziya-smyslov/
Евхаристия. Часть 4: Евхаристия постфактум
https://re-orthodox.org/rubskiy/evharistiya-chast-4-evharistiya-postfaktum/
- Молитва перед чтением Святаго Евангелия.[↩]
- Евхаристический канон (анафора) – евхаристическая молитва (состоящая из ряда молитвословий), возносимая на Литургии и составляющая её главную часть, во время которой совершается преложение Святых Даров. https://azbyka.ru/kanon-evxaristicheskij[↩]
- Филиокве (лат. Filioque – «и от Сына») – догмат об исхождении Св. Духа от Отца и Сына. Официально филиокве введено Римской Церковью при папе Бенедикте VIII в XI веке. Впервые идею о филиокве высказал блаженный Августин. В VII веке это учение распространилось в Испании, где было принято на Толедском Соборе 589 года.[↩]
- Свт. Иоанн Златоуст:
«Время приступить к Страшной Трапезе… Если ты имеешь что-нибудь против врага, то оставь гнев; исцели рану, прекрати вражду, чтобы тебе получить пользу от этой Трапезы, ибо ты приступаешь к Страшной и Святой Жертве». (О предательстве Иуды. Беседа первая)
«Как без внимания приступать к той таинственной Трапезе – опасно, так вовсе не приобщаться – голод и смерть… Очисти же душу, приготовь ум к восприятию этих Таинств». (Слово 34. На св. Рождество Христово)
«Ты сподобляешься Трапезы духовной, Трапезы Царской и потом опять оскверняешь уста нечистотою? Ты намащаешься миром и потом опять наполняешься зловонием?» (Толкование на Послание к евреям. Беседа 17)
«Ты и царя не осмелишься облобызать, когда изо рта у тебя дурной запах: как же ты со зловонной душой дерзаешь лобызать Царя небесного?» (Толкование на Послание к ефесянам. Беседа 3)
«Если бы тебе поручено было держать на руках царского сына во всём великолепии одежд и диадемы, то ты, без сомнения, отверг бы всё прочее земное. А теперь ты принимаешь не сына царя человеческого, а Самого Единородного Сына Божия, и как не трепещешь, скажи мне, как не оставляешь пристрастия ко всему житейскому и вместо того, чтобы восхищаться одною этою драгоценностью, склоняешься к земле, предаёшься страсти к деньгам и любви к золоту? Можешь ли иметь какое-нибудь извинение, какое-нибудь оправдание?» (Беседы на 1-е послание к Коринфянам. Беседа 24)
«Так как священники не знают всех грешников и людей, недостойно причащающихся Святых Таин, то Бог часто наказывает этих людей, как Иуду и предаёт их сатане. Когда случаются болезни, когда наветы, когда скорби и несчастья, когда постигают тому подобные бедствия, – то это происходит по такой причине». (Толкование на 1-е Послание к фессалоникийцам. Беседа 5)[↩]
Таких знаний в семинарии не преподают. Спасибо Отче )